Страница 9 из 20
— Принято, Аробей, — наконец сказал Гранит, и его голос был твёрдым, как гранит. — Двенадцать часов. Если ты не выйдешь на связь — я запущу «Зачистку». Но Аробей...
— Да?
— Возвращайся.
Аробей почти улыбнулся. Почти.
— Постараюсь, — сказал он, отключая микрофон.
Он вышел из вагона, чувствуя, как воздух снаружи бьёт в лицо холодом. Туман сгустился ещё больше. Видимость упала до пяти метров. Он не видел даже рельсов под ногами. Но он знал, куда идти. Он чувствовал завод. Как чувствуют приближение грозы по давлению в висках.
Он двинулся вперёд, обходя разбитые вагоны, держась ближе к лесополосе. Каждый шаг был выверен. Каждый вдох — осознан. Он не думал о том, что его ждёт. Он думал о том, что он должен сделать.
Остановить «Зенит».
Или умереть, пытаясь.
Через двадцать минут ходьбы деревья начали редеть. Туман стал менее плотным. И впереди, за последним поворотом тропы, он увидел его.
Завод.
Огромный, ржавый, мёртвый гигант, возвышающийся над тайгой, как скелет доисторического зверя. Цеха с выбитыми окнами. Трубы, уходящие в серое небо. Заборы, покрытые ржавчиной и мхом. И тишина. Та самая, абсолютная, звенящая тишина, которая означала, что здесь что-то есть. Что-то, чего боится даже природа.
Аробей остановился на краю лесополосы, сливаясь с тенью огромного кедра. Он смотрел на завод, и что-то внутри него сжималось. Не страх. Не ужас. Решимость.
Он достал из разгрузки последнюю вещь — небольшую, потёртую фотографию. На ней был молодой Гранит, ещё без седины в волосах, без тени усталости в глазах. Рядом с ним — молодой Аробей, только что принятый в отряд. Они стоят на фоне какого-то здания, улыбаются. Это было двадцать лет назад. До всего. До метеостанции. До «Зенита». До этой тайги.
Аробей посмотрел на фотографию секунду. Затем аккуратно убрал её обратно в подсумок, в герметичный карман, ближе к сердцу.
Он сделал глубокий вдох. Выдох. Снял автомат с предохранителя. Проверил магазин. Полный. Проверил запасные. Три магазина в разгрузке. Нож на поясе. Гранаты — две светошумовые, одна дымовая.
Всё.
Больше у него ничего не было. Ни группы поддержки. Ни плана эвакуации. Ни гарантии, что он вернётся.
Но у него было кое-что другое.
У него была тишина.
И он собирался использовать её как оружие.
Аробей шагнул из-за дерева, вперёд, к заводу. Туман сомкнулся за его спиной, отрезая путь назад. Впереди был только ржавый гигант и тишина, которая ждала его.
Он шёл не как солдат. Не как оперативник. Не как герой.
Он шёл как человек, который наконец-то понял, за что он воюет.
И за что он готов умереть.
Эхо в бетоне
Завод приближался медленно, нехотя, словно сама земля не хотела отпускать Аробея к нему. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Не от усталости — тело было натренировано так, что усталость оставалась где-то на уровне сознания, не проникая в мышцы. А от чего-то другого. От ощущения, что он входит в пространство, где время течёт иначе. Где воздух гуще. Где тишина имеет вес.
Он шёл по старой подъездной дороге, когда-то залитой асфальтом, теперь превратившейся в потрескавшуюся, поросшую бурьяном ленту. По краям дороги стояли бетонные столбы — остатки линии электропередач. Провода давно сорвали, но изоляторы ещё висели, покачиваясь на ветру с тихим, металлическим позвякиванием. Этот звук был единственным, что нарушало тишину. И он раздражал. Не потому что был громким — он был почти неслышным. А потому что был неестественным. В живой тайге не должно быть металла, звенящего на ветру. В живой тайге должны быть птицы, насекомые, шелест листвы. Здесь не было ничего.
Аробей остановился у последнего столба, прежде чем дорога упиралась в ржавые ворота завода. Ворота были массивными, когда-то, наверное, внушительными. Сейчас они висели кривыми, одна створка сорвана с петель и лежала на земле, покрытая мхом и ржавчиной. Вторая створка была приоткрыта — ровно настолько, чтобы мог пройти человек.
Это не было случайностью.
Аробей знал это с той же уверенностью, с какой знал, что дышит. Кто-то открыл эти ворота. Недавно. И оставил их открытыми. Для него.
Он нажал тангенту.
— Гранит, я у ворот. Они открыты. Кто-то был здесь.
— Как давно? — голос Гранита был ровным, но Аробей слышал в нём напряжение. То самое, которое появлялось, когда Гранит понимал, что ситуация выходит из-под контроля.
Аробей присел на корточки, осмотрел землю у ворот. Грязь была влажной — после вчерашнего дождя. Но в ней не было следов. Ни отпечатков ботинок, ни следов шин. Ничего.
— Это странно, — сказал он. — Нет следов. Ни свежих, ни старых. Как будто здесь никто не проходил.
— Или как будто кто-то стёр следы, — ответил Гранит. — Будь осторожен, Аробей. Если они открыли ворота для тебя, значит, они ждут.
— Я знаю, — коротко бросил Аробей. — Вхожу.
Он проскользнул в проём ворот, двигаясь боком, чтобы уменьшить профиль. Автомат был вскинут, палец на спусковой скобе. Он сделал три шага внутрь и остановился.
Перед ним раскинулся индустриальный пейзаж, который мог бы стать декорацией для фильма о конце света. Огромные цеха с выбитыми окнами, зияющими чёрными дырами. Ржавые фермы мостовых кранов, застывшие в неестественных позах, как скелеты доисторических зверей. Бетонные заборы, покрытые граффити и следами пуль. И повсюду — ржавчина. Она была везде. На металле, на бетоне, даже на деревьях, которые умудрились прорасти сквозь асфальт. Ржавчина была цветом этого места. Цветом смерти.
Но смерть здесь была не органической. Не той, что приходит естественно. Это была смерть, принесённая извне. Насильственная. Преднамеренная.
Аробей двинулся вдоль стены первого цеха, держась в тени. Его шаги были бесшумными, но он всё равно чувствовал, что каждый из них — как удар колокола в этой мёртвой тишине. Он миновал первый цех, второй, третий. Все они были пустыми. Разграбленными ещё в девяностых, когда завод закрыли. Стены исписаны, оборудование вывезено, полы покрыты слоем пыли и мусора.
И вдруг — запах.
Слабый, едва уловимый, но знакомый. Запах дешевого табака. Самокруток. Тот самый, что был у Ворона.
Аробей замер. Он медленно, миллиметр за миллиметром, повернул голову вправо. В десяти метрах от него, у стены четвёртого цеха, стоял небольшой, покосившийся домик. Когда-то это была проходная. Сейчас — руина. Но из трубы домика поднималась тонкая струйка дыма.
Кто-то был внутри.