Страница 79 из 102
Когда на следующее утро я открыла глаза, постель со стороны моего мужа была совершенно холодной и пустой. Моё сердце защемило от привычного, но от этого не менее тревожного чувства одиночества, которое всегда приносил с собой этот мрачный дворец.
После завтрака прибыли гвардейцы из резиденции Принца-регента, чтобы сопроводить меня обратно. Отряд возглавлял Ирэ. Но перед тем как я успела подняться в карету, меня окликнул знакомый нежный голос. Сесилия, находившаяся уже на пятом месяце беременности, порывисто подошла ко мне, бережно удерживая в руках изящный деревянный ларец со свежей выпечкой.
— Коробка лимонных сладостей и коробка пирожных со сладкими красными яблоками, — с мягкой улыбкой произнесла она. Её округлившиеся щёки пылали здоровым румянцем, а голос звучал непривычно ласково. — Конечно, они не сравнятся с кулинарными шедеврами поваров из поместья Регента, но пусть это послужит тебе лёгким угощением в дороге, Элли.
— Спасибо, Сесилия, — искренне поблагодарила я, принимая тяжёлый ларец. Мой взгляд невольно опустился на её заметно округлившийся живот. Нахлынувшее любопытство пересилило вежливость, и я тихо спросила: — Вчера матушка обмолвилась, что малыш внутри уже вовсю толкается?
Сесилия смущённо кивнула, ладонью прикрывая живот: — Да, порой он начинает отчаянно бунтовать. Кажется, унаследовал весь неукротимый пыл и живость Юлиана. Точно вырастет маленьким воином.
— Это прекрасно, — прошептала я. В моих мыслях мгновенно возник образ, соединивший в себе неоспоримую воинскую доблесть моего брата Юлиана и утончённую, грациозную живость самой Сесилии. Этот ребёнок непременно станет гордостью рода.
Сесилия прикрыла рот ладонью, тихо рассмеявшись: — Хватит обо мне. Лучше скажи, когда же наша Элли порадует нас собственной благой вестью? Когда в твоём доме зазвучит детский смех?
— Я? — Этот вопрос застал меня врасплох, заставив дыхание перехватить.
Я никогда не задумывалась об этом — ни в этой жизни, ни в прошлой. В той, прежней судьбе, характер Каллума был слишком изменчивым, тёмным и болезненно-деспотичным. Он был жестоким тираном, одержимым контролем, и, разумеется, никогда бы не позволил мне забеременеть, не желая делить моё внимание ни с кем на свете. А в этой жизни, если не считать нашей первой безумной ночи, Каллум искусно избегал того, чтобы оставить во мне свой след, словно оберегал меня от чего-то страшного.
Впрочем, я не обижалась. Материнство всегда казалось мне чем-то бесконечно далёким, смутным и туманным. Я просто физически не могла вообразить, каким станет дитя, в чьих венах потечёт опасная, благословенная и одновременно проклятая кровь Безумного Регента. Родился бы на свет прекрасный ангел или жестокое чудовище?
Вернувшись в дворец Каллума, я поспешила выбросить эти тревожные мысли из головы. Матушка приготовила для меня двенадцать роскошных шпилек и ювелирных украшений в качестве прощального дара — традиционный символ Остерии, означающий, что её дочь будет жить в абсолютном достатке, а её брак окажется благословенным.
Пока Марта и остальные служанки суетились неподалёку, разбирая вещи, я устало опустилась на мягкую кушетку. Мой блуждающий взгляд зацепился за две продолговатые шкатулки из сандалового дерева, сиротливо лежащие на краю стола.
В них покоились резное лакированное перо и закрученная шпилька из белого кахолонга — те самые скромные подарки, которые Каллум преподнёс мне в резиденции Валериусов, когда ещё притворялся моим покорным слугой Вейном Троем. Я приоткрыла крышку, коснулась гладкой поверхности, и моё лицо дрогнуло от нахлынувшей нежности. Эти вещи были мне дороже золота Империи.
Мне захотелось положить их на самое видное место, чтобы они всегда оставались под рукой. Однако все ящички моего туалетного столика уже ломились от новых, вызывающе дорогих драгоценностей, подаренных Регентом. Оглядевшись, я заметила небольшой комод прямо у изголовья кушетки. Его ящики не были заперты, а значит, я вполне могла ими воспользоваться.
Поразмыслив, я пересела на край и осторожно потянула за ручку верхнего ящика.
Внутри аккуратными рядами стояли разноцветные аптекарские флаконы с ядами и притираниями, лежал короткий матовый клинок, какая-то старинная книга, пара золотых бубенцов и небольшая баночка... Мои щёки мгновенно обдало удушающим жаром. Никто в этом мире лучше меня не знал, для чего именно предназначалась эта ароматная, нежная мазь, похожая на расплавленный белый кахолонг.
Памятное перо и шпильку точно нельзя было оставлять по соседству с
этим
. Я поспешно задвинула ящик и потянула за второй.
И замерла от немого удивления.
В этом отделении не было никаких пугающих или двусмысленных предметов. Там лежали лишь аккуратно сложенная абрикосово-белая лента, изящная печать из чёрного обсидиана, пятицветная нить долголетия, две слипшиеся конфеты в полупрозрачной масляной бумаге, пожелтевшие кленовые листья с едва различимыми строчками моих стихов... А на самом дне, бережно расправленный, покоился бумажный змей в виде голубого феникса, чьи порванные крылья были отреставрированы с поразительной, ювелирной аккуратностью.
«Говорят, бумажные змеи уносят с собой в небеса все дурные мысли и несчастья»
.
«Тебе стало лучше, Каллум?»
Я мгновенно узнала его. Это был тот самый змей, которого мы запускали вместе с ним в прошлом году, сразу после моего третьего тяжёлого отравления. В то время родители отчаянно пытались выдать меня замуж, из-за чего характер Каллума стал совершенно невыносимым, жутким и диким. Я вытащила его на холм, надеясь хоть немного утешить и развеять его внутреннюю тьму. В итоге утешить его толком не удалось, шнур оборвался, и змей улетел далеко за горизонт, уносимый ветром.
Кто бы мог подумать, что он окажется здесь, в тайном ящике Каллума? Он тайно отыскал его? Сам, своими руками, не имея к этому никакой склонности, склеивал эти хрупкие бумажные крылья?
Я смотрела на этот полупустой ящик, доверху наполненный осколками моего прошлого, и мои глаза застлала пелена слёз. Каждая вещь, которую я когда-либо дарила ему — даже те мимолётные, грошовые безделушки, о которых я сама давно позабыла, — была бережно сохранена им в самом сокровенном углу.
Для человека, чьё сердце считалось выжженной пустыней, а руки были по локоть в крови, проявить такое фанатичное, трепетное терпение к моим пустякам... Это было слишком. Это походило на безмолвную, пугающую в своей глубине клятву верности.