Страница 58 из 102
— Поклянись... Поклянись, что ты не используешь меня, чтобы причинить ей вред, — его челюсть мелко дрожала, а в голосе стояли глухие, невыплаканные слёзы.
— Клянусь, — без малейшего колебания ответил я, даже не повернув головы. Мои клятвы стоили дёшево, но ему сейчас была необходима эта иллюзия.
В чёрной, душной комнате воцарилось долгое, удушливое молчание. Я слышал, как Адриан медленно закрыл глаза, шумно сглатывая слёзы и остатки своей прежней, честной жизни. Когда он снова заговорил, его голос был сухим и шершавым, точно наждачная бумага:
— Хорошо. Я согласен.
***
Император Октавиан Рейн
Тяжёлые дубовые двери и высокие стрельчатые окна Элизийского дворца были заперты наглухо. В этой некогда величественной опочивальне теперь пахло затхлостью, тлением и смертью — удушливой атмосферой моего собственного угасания.
Чужие, совершенно незнакомые мне слуги внесли в зал массивную, заново отреставрированную статую Богини Милосердия Эларии. Они установили эту позолоченную фигуру с округлым животом прямо посреди залы, лицом к моему императорскому ложу. Опустившаяся на комнату темнота искажала черты изваяния: пустые, некогда сострадательные глаза Богини теперь мерцали зловещим, леденящим торжеством, словно надсмехаясь надо мной.
Я лежал на парчовых простынях, не в силах даже пошевелиться. Мой рот и веки были судорожно перекошены, пальцы рук мелко, непрерывно дрожали — проклятый удар разбил моё тело, превратив правителя великой Остерии в беспомощный кусок мяса.
А Каллум... Каллум Рейн лениво придвинул тяжёлое кресло и устроился всего в паре шагов от моей постели. Словно истинный ценитель, он молча смаковал каждый мой судорожный вдох, моё унижение и абсолютное, глухое бессилие.
Больше двадцати лет я правил Остерией. Бесчисленное множество женщин в моём гареме... И ради чего? Ради того, чтобы в финале этой бесконечной, выжженной подозрениями и кровью борьбы среди моих выживших сыновей остались лишь слабоумный дурачок, испуганный младенец и...
Мои мутные, застилаемые пеленой глаза неотрывно, с бешеной ненавистью смотрели на его лицо. Каллум был так похож на свою покойную мать, госпожу Алаиру. В моих лопнувших сосудах закипала кровь, когда я вглядывался в эти безупречные черты.
Передо мной сидел сумасшедший. Монстр, которого я сам же и породил.
— Уб-бить... уб-бить... — с колоссальным трудом шевелил я перекошенными губами. Из моего горла вырывался лишь жалкий, утробный хрип.
— Убить? Ну что ты, нет, — Каллум едва заметно приподнял уголки бледных губ.
Его голос звучал пугающе мягко, почти ласково, отчего у меня внутри всё сжималось от ужаса: — Я не убью тебя. По крайней мере, не сейчас.
Мой изощрённый разум, даже скованный болезнью, мгновенно разгадал его мотив. Этот ублюдок не хотел, чтобы моя смерть погрузила Империю в официальный траур. Ведь тогда на его грядущее венчание с девчонкой Валериус падёт мрачная тень государственного скорбного церемониала. Он собирался позволить мне «с комфортом» цепляться за остатки жизни, задыхаясь в собственной постели, ровно до тех пор, пока на палец Элары не наденут обручальное кольцо.
Вдоволь налюбовавшись моим уродливым, предсмертным состоянием, Каллум наконец лениво и небрежно взмахнул ладонью. По этому знаку в опочивальню одна за другой вошли две группы вызывающе, вульгарно размалёванных женщин. Они покорно опустились на колени по обе стороны от моего ложа.
На них были шёлковые платья дворцовых служанок, но от каждой за версту веяло дешёвыми духами из притонов Обители Желаний. Каждая из них была блудницей, порочной искусительницей, способной высосать из мужчины душу — среди них не было ни одной чистой невинной души.
Каллум обвёл их холодным взглядом, и эти твари тут же испуганно затрепетали, заговорив в один голос: — Эта ничтожная служанка сделает всё! Мы послужим Императору всем сердцем!
Каллум удовлетворённо и хищно улыбнулся. Поднимаясь со своего кресла, он бросил на меня последний, прощальный взгляд: — Наслаждайся своими последними земными удовольствиями.
Его бледные губы слегка приоткрылись, беззвучно, но чётко выговаривая слова, сочащиеся ядом.
Мои глаза едва не лопнули от ярости, когда я по слогам прочитал это безмолвное, леденящее и издевательское:
«О-тец»
.
— Убить... Убейте его! — я забился на простынях, точно рыба в пересохшем пруду.
Из моего искривлённого рта по подбородку потекла позорная слюна. Я продолжал хрипеть это беспомощное «убить», пока мои скрюченные, иссохшие пальцы судорожно тянулись вслед его удаляющейся тёмно-пурпурной фигуре. Я хотел задушить его, разорвать на части, но пальцы лишь беспомощно хватали пустой воздух.
В следующую секунду размалёванные шлюхи скопом ринулись вперёд, наваливаясь на меня всем своим весом и грубо вдавливая обратно в подушки императорского ложа.
Тяжёлые золотые занавеси зашевелились от сквозняка, словно пасть невидимого гигантского чудовища, окончательно поглощая мой полный ненависти, захлёбывающийся хрип.
***
Элара Валериус
Я как раз пыталась сварить травяной чай по рецепту из полуистлевшего древнего манускрипта, когда в мои покои чинной процессией вошли придворные слуги. В руках они благоговейно несли шёлковые чехлы с совершенно новым, едва скроенным свадебным платьем.
Старший лакей почтительно склонил голову и тихо доложил:
— Ваша милость, Императорские портные работали над вашим нарядом день и ночь, без сна и отдыха. Стоило мастерам сделать последний надрез на тончайшей ткани парадных одежд, как готовый крой немедленно, под конвоем, приказали доставить в поместье Принца-регента.
— Так быстро? — я искренне удивилась, едва успев отставить в сторону глиняный кувшин.
Старший лакей почтительно склонил голову и мягко улыбнулся: — Ваша милость, это лишь предварительный крой и базовая вышивка. Пожалуйста, окажите нам честь и примерьте его. Если размер и длина шлейфа окажутся безупречными, лучшие вышивальщицы Остерии немедленно приступят к украшению подола речным жемчугом и драгоценными камнями.
Я ушла в глубину внутренних покоев, скрывшись за тяжёлыми гобеленами, чтобы примерить платье.