Страница 77 из 117
— Забыть изволите? Это средство от последствий гнева, — напоминает ему слуга. — Доктор Брандт вам назначал.
После этого барон выпивает всё содержимое стакана до дна. А пока происходил этот разговор, Дорфус и Хаазе уже нашли удобное место для полукартауны, и кони вытянули орудие и были остановлены напротив ворот замка. Так, чтобы и не далеко, но и так, чтобы расчёт не достали из мушкета с башен. Артиллеристы отвели коней и стали лопатами готовить место для орудия, ровнять землю, выкапывать «откат», чтобы после выстрела пушку не отбрасывало сильно. А молодой барон больше не разглядывал рану отца, так как тот уже и рубаху надел, а, сев на свою Моркву, вместе с Кляйбером уехал ближе к пушке. И вскоре всё было готово. Хаазе и бомбардир сделали все расчёты, навели орудие и..
Ба-баах..
Полукартауна, как всегда, гаркнула раскатисто и гулко.
Выстрел, как всегда, был оглушителен, и над местностью поплыло серое облако порохового дыма. Волков даже со своего места видел, как в свете уже угасающего дня чёрной точкой мелькнуло ядро, уносясь к замку. Он, правда, не видел, куда оно ударило. Но зато запечатлел радость сына. Карл Георг обернулся на отца, он был весел. Ну а кому могут не понравиться выстрелы из пушки?!
Как выяснилось, бить по старым воротам ядрами — дело бестолковое. Ядро просто прошило старое и сырое дерево, не сильно повредив его. Тогда Хаазе чуть придвинул орудие, и уже когда солнце покатилось к западу, к радости молодого барона сделал ещё два выстрела крупной картечью. И это уже возымело действие, от первого от левой створки ворот отлетел большой кусок, а второй и просто разнес её в трухлявую щепу.
Дорфус приехал к нему уже верхом.
— Пойду погляжу.
И когда Волков дал ему добро, повёл полсотни людей к развалившимся воротам. Никто ему сопротивления не оказал, никто не палил с башен и не кидал болтов из арбалета, никто не встал за воротами, чтобы отбить приступ. Люди генерала топорами доломали ворота и вошли в замок Гейзен. И тут же барон увидел, что от ворот к нему бежит человек, посыльный от Дорфуса. И когда прибежал — доложил:
— Никто драться не стал, а хозяин замка убит — хотя жив ещё, но майор сказал, что не жилец, что отойдёт вот-вот.
— Как отойдёт? — удивился барон. — Ты же сказал, что не дрался никто.
— Не дрался, так его картечью побило, видать, он за дверью стоял, пока мы палили. Его и побило, руку прибило, и ноги обе тоже. Мы вошли, а он в проходе в крови весь лежит, едва дышит.
Вот это было ему не на руку. Он собирался привезти Хуберта Гейзенберга в Мален и засадить его в тюрьму. А теперь..
«Специально, что ли, старая сволочь стал под картечь, чтобы насолить мне. Мол, сам сдохну, но и тебе несладко будет! Теперь его родственнички начнут герцогу написывать! Уж постараются».
Но делать теперь было нечего, и он зовёт к себе товарища прокурора; и когда тот является, говорит ему:
— Друг мой, ступайте в замок, обыщите его, узнайте, нет ли там каких чужих людей, спросите у дворовых, нет ли чужих вещей каких, найдёте — так опишите. И вообще опишите всё ценное.
— Как вам будет угодно, — отвечает ему Филипп Вайзен и кланяется. А чтобы ему было проще обыскивать замок и допрашивать людей дворовых, генерал даёт ему под начало дюжину солдат с ротмистром Рудеманом.
Нужно было и самому собраться да ехать в замок; сидеть тут и ждать гонцов, скачущих туда-сюда, было глупо. И он стал снова облачаться в доспех.
А как облачился и уже усаживался на коня, снова от Дорфуса был к нему вестовой:
— Господин майор спрашивает, что ему делать с людьми хозяина; они спесивы, хоть изловлены и связаны. Четверо их взяты были без оружия и доспеха, но чёрный люд на них показал, что это они при Гейзенберге были, что один из них в вас по его приказу стрелял, а теперь они ярятся, говорить отказываются, майор спрашивает, можно ли их вразумлять битием?
— Сейчас подъеду и погляжу, — отвечает он и едет к замку, хотя ехать ему и не просто. Бок болит нешуточно, на коня еле влез. Но всё-таки поехал. Гейзенберга от ворот в сторону оттащили, но с земли не подняли — и правильно сделали, — лишь дерюгой накрыли. Ту дерюгу солдат с мертвеца убрал, когда генерал рядом остановился. Лицо у старика жёлтое, лицо, барону незнакомое. Рука у мертвеца и вправду почти оторвана, ноги тоже посечены картечинами. Вся одежда черна от запёкшейся крови. Волков поднимает взгляд от трупа и видит сына. Тот ехал, видно, за отцом, теперь остановился совсем рядом с ним, смотрит на растерзанного покойника с огромным интересом, глаза расширены неимоверно. Кляйбер косится на сеньора: увести молодого барона? Но тот не говорит ничего: пусть смотрит, пусть привыкает. И генерал, так ни слова и не сказав своему первенцу, едет дальше. Там на мощёном дворе возле телег собраны людишки дворовые, стоят испуганные. А вот перед ними, прямо на камнях, сидят другие люди, те, у которых одёжа будет получше, чем у дворовых.
Только рваная она. И вот четвёрка людей в рваной одежде, руки у всех выкручены за спину, все на земле сидят. На генерала смотрят волками. О.. Не боятся ничего, что ли? Думают, что он их тронуть не посмеет, хотя с чего бы им так думать? Возможно, надеются, что он их допрашивать станет или в Мален отвезёт. Но Волкова их заносчивость только разжигает. Мало того что они стреляли в него, в парламентёра, так теперь ещё и гордыню свою выказывают. Глупо, очень глупо с их стороны. Да, этих людей Гейзенберга надо бы допросить, и допрашивать так, чтобы они при том выли, чтобы Фриц Ламме этим делом занимался, но у него всё ещё болит бок, и старик Хуберт за это уже ответить не может, и посему он говорит Дорфусу негромко:
— Этих.. всех повесить. Прямо тут, на воротах замка.
Майор лишь кивает ему: понял. А генерал едет дальше. Туда, где товарищ прокурора Вайзен сейчас опрашивает мужика дворового, судя по одежде, кучера господина поместья. Он собирается послушать, что болтает дворня. Слуги всегда знают больше, чем хотелось бы хозяевам. И слугам незачем запираться. А ещё барон хочет знать, где жена убитого Гейзенберга, где все иные его домочадцы. Почему никто из них не вышел к телу убиенного?
Но не успел он отъехать, как за его спиной разразились крики. И он, и фон Готт, и Биккель останавливаются и оборачиваются. И видят, что люди Дорфуса уже поднимают с земли и тянут приспешников Гейзенберга к воротам, но один из них вырывается.
«Что, уже не так вы спесивы? Петля, она спеси-то убавляет!».
Но тот, что вырывался из рук, тут вдруг начинает орать на весь двор:
— Эшбахт! Эшбахт, я требую меча!