Страница 48 из 117
— И что же, теперь у него шрам на всю жизнь? — она ещё переполнена эмоциями. — На лице.. Вот так вот и останется?
— Я шил стежками мелкими, — говорит ей доктор. — Пусть то и дольше, тяжелее для чада, но зато рубцы будут мельче.
— Значит, шрам будет большой? — в голосе матери снова слышатся слёзы.
— Будет.. немалый, — отвечает ей Ипполит.
— Ничего, то не уродство, — вдруг говорит Волков. — Ещё и хвастать будет. Рассказывать, что получил удар мечом на дуэли.
Она смотрит на него осуждающе: Господи, что этот человек несёт? Но в этот раз не спорит с супругом, а подходит к нему и берёт его чашку с кофе. Делает глоток, потом ещё один.. и ещё.. и все глотки большие. Когда ставит чашку, Волков удивляется: половины чашки как не было. И тут он вспоминает и спрашивает:
— А где же наш барон?
— Прячется где-то. Он всегда так делает, когда набедокурит, — отвечает супруга.
— Велите разыскать, — распоряжается генерал. Он снова заглядывает в чашку и понимает, что кофе придётся варить ещё. — И барона и конюха ко мне, я хочу знать, что там произошло.
* ⠀* ⠀*
— Олаф.. — Волков делает ему знак: присядьте. Бернбахер тут же садится на углу стола, он чуть насторожён. Он уже слыхал о случившемся, конечно, и теперь гадает, для чего его звал господин. — Скажите мне, как учатся мои сыновья?
— Ох, — тот прежде вздыхает. — Что тут сказать, господин? Учатся они без радости. Нет, не то чтобы глупы.. наоборот, умны, а господин Генрих Альберт так вообще хитёр, но только уж больно.. — он замолкает.
— Говорите уже! — настаивает барон.
— Господа ленивы, — отвечает учитель. — Всё делать соизволяют через силу, из-под палки.
— Ну, вы же научили их читать?
— Научил, научил.. — соглашается не без гордости Бернбахер. — Читать они умеют, а господин Генрих Альберт так слова слагает уже весьма споро, — это Волков и сам слышал. — Пишут уже кое-что, но я им чернил не даю, один раз дал, так только бумагу испачкали; пишут углём и иглой на воске. Уже и цифири их обучил. Цифры различают господа, Генрих Альберт на пальцах счёт учит, у него получается.
— А барон что?
— Барон? — тут учитель задумывается. — Барон, если что не по его нраву, если что не получается, так сразу злится.
— Злится, значит?
— Бранится сразу, иной раз и замахивается, — продолжает учитель. — Но я такого не допускаю, а вот слуги от него терпят всякое. Да, всякое.
Волков и сам пару раз замечал за сыном подобное. Матушка, как и всякая матерь любящая, отмахивается: ничего, ребёнок ещё. Отец тоже внимания не обращает, ему не до того, дел много. Но вот и до детей руки у отца дошли.
— Как Хайнц поправится, прошу вас, Олаф, мы с ним поедем в Ланн, к тётке и сестре, там его устроят в монастырь. Не хочу оставлять его там одного, — тут он добирается до сути разговора: — Вы ему будете там надобны. Там также и племянник мой, граф Мален, обучается. Будете при них. Так надо, так мне будет спокойнее.
— При них? — только и переспрашивает Бернбахер удивлённо. — Там, в Ланне? В монастыре?
— Я удвою вам жалование. Да и из монастыря, как я думаю, время от времени вам можно будет выходить.
Тут учитель вздыхает; видно, что он не может отказать.
— Ну что же.. Надо так надо, — и тут учитель вспоминает: — А как же барон без меня?
— Барон теперь при мне будет, — отвечал генерал тем тоном, которым говорят о деле уже решённом.
⠀⠀