Страница 47 из 117
«Может, и зря я его вычёркиваю. Может, он и вправду причастен к разбоям Вепря. Может, денег ему давал на лодки и на наём ватаги. Может, имущество помогал сбывать. Ладно, уже слово дано». Волков отбрасывает бумаги. Их теперь можно сжечь. А в результате почти три тысячи талеров. В общем, всё шло так, как он и не планировал даже. Он при помощи этого списка думал придавить хвосты всем этим маленовским холуям в городе. И хвосты будут придавлены, да и прочие мелочи в придачу ко всему. Вон как всё интересно оборачивается. Уже сегодня, генерал был абсолютно уверен в этом, весть о том, что новый прокурор вскоре начнёт дознание по делам Вепря, дознание с обысками и допросами, разлетится по Малену. И что Эшбахт будет его контролировать.. и не просто от злобы своей, а по воле самого курфюрста! И кто же в том усомнится, если наследник титула все два дня празднеств Эшбахта от себя ни на шаг не отпускал.
И что-то подсказывало генералу, что банкир — не последний визитёр из списка.
«Список Гумхильда, — тут он усмехается. — А неплохо звучит! Только жалко, что сенатор людишек в него вписал мало!».
* ⠀* ⠀*
Крики на весь двор, суета, детский ор. Генерал как раз пересчитывал деньги, которые были надобны для доведения до ума замка, как он обещал архитектору. Он надеялся, что то будут последние деньги, что пойдут на строительство. Волков оторвался от дел, поднял голову и ждал, чтобы узнать, что происходит. И тут один из конюхов заносит на руках в дом орущего Хайнца. А у того всё лицо в крови. И, конечно же, на крик своего чада со второго этажа по лестнице орлицей кидается баронесса.
— Господи, что?! — кричит она. — Что с ним?! — бросается к конюху и вырывает ребёнка у того из рук. — Дай, дай сюда! — заглядывает Генриху Альберту в лицо. А то всё в крови. И воет: — О-о-о-о-о.. Господи-и! — и орёт на конюха: — Что с ним?! Кто так с ним?!
А тот рот открыл, глаза выпучил и ничего от страха не говорит. Волкова же весь этот ор и ужас раздражают, он хочет знать, что с его сыном. Он встаёт, подходит к жене и забирает у неё ребёнка: позвольте, душа моя. Лицо у Хайнца всё залито кровью, она стекает по голове за уши на шею и капает отцу на одежду, на пол. Но теперь ребёнок в руках у человека опытного, видавшего десятки своих и чужих ран.
«Глаза? Глаза, слава Богу, целы!».
На лбу, меж бровей и на переносице — глубокое рассечение, рваное, оттуда и хлещет кровь. Кровь повсюду. На полу, на руках матери, на его одежде. За нею не видно лица ребёнка, не видно ран. Барон кричит на кухню:
— Мария! Воду, полотенце! — потом конюху: — Беги к Брандту, пусть сюда явится, кожу нужно зашить.
— Господи, Господи! — причитает баронесса, стоя рядом.
— Прекратите рыдать уже! — оборачивается Волков к жене, он спокоен и холоден.
А сын думает, что это отец ему говорит, и, стараясь не кричать, но через слёзы, вздрагивая и всхлипывая, произносит:
— А-а-а.. Но мне же больно! А-а..
— Ничего, кость у вас цела, глаза целы, а боль.. Это ещё не та боль, чтобы мужчина кричал, — и покачивает сына на руках. — Вы же, кажется, муж? Воин? Рыцарь? Держите свой крик при себе, ландскнехты и горцы в строю не позволяют кричать даже тем, кому пикой проткнули живот. Вот если бы вам проткнули живот.. — тут прибежала Мария с тазом и полотенцами, она начинает вытирать лицо мальчика от крови. Но баронессе не нравится, как она это делает, мать вырывает тряпку из рук ключницы, теперь вытирает сама. А отец пытается успокоить Генриха Альберта. — А у вас это.. это и не боль, а ерунда.
— Нет, папенька, мне больно! — не соглашается ребёнок, но по настоянию отца он уже не кричит, а лишь всхлипывает. Кажется, он успокаивается понемногу.
— Так что же с вами произошло? — Волков, конечно, волнуется — а кто бы не волновался за своего сына? — Ну, говорите!
— Папенька, меня мерин лягнул!
— Что же вы за рыцарь такой? — отец не бранит сына, а скорее успокаивает. — Разве вам не ведомо, что к лошадям нельзя подходить сзади, бить их сзади, кричать, хватать их за хвосты или ещё что подобное. Лошадь, ежели вас не видит, то пугается.. Оттого и бьёт всякого, кто подбирается к ней с крупа.
— То мне ведомо, — тут Хайнц снова срывается в плач. — Так меня на мерина Карл толкнул!
Волков оглядывается. Старшего сына нет в покоях.
«Прячется мерзавец где-то! Будь он не виноват, так сейчас тут был бы!».
Но, слава Богу, Ипполит в то время был у себя, он прибежал со всем необходимым. Первым делом дал Генриху Альберту болеутоляющее, потом уложил его на стол и просил себе ламп.
— Батюшка, мне будет больно, да? — кровь уже текла не так обильно, и мальчишка косился на приготовления врача, особенно на его кривую и страшную иглу.
— Вам придётся терпеть и не дёргаться, — говорит чаду отец. — Иначе Ипполит может вас уколоть. Но я буду с вами.
— Батюшка.. Батюшка.. Держите меня за руку, — сын ищет своей ручонкой руку отца. — Где вы?
— Конечно же, Хайнц, — говорит генерал и берёт сына за руку. — Я тут, с вами. Я с вами.
— Батюшка, а может, ещё позовём нашего попа? — лепечет ребёнок, видя уже над собою приготовления молчаливого и сосредоточенного доктора Брандта.
— Полагаю, что ещё рано, — бесстрастно отвечает отец. — Не волнуйтесь, я сам буду за вас молиться.
— А матушка? — ребёнок верит головой в поисках матери, но отец возвращает его голову в надобное положение.
— Она тоже тут, не волнуйтесь.
— Я тут, Хайнц, тут, мальчик мой, — женщина всё ещё не сдерживает слёз. — Я тоже молюсь за вас. Молюсь.
Конюх тоже тут, и генерал тогда спрашивает:
— Что у вас там произошло?
— Господин! — тот прикладывает руку к груди. — Ни сном ни духом; чистил денник у вашего вороного.. его вывел, к коньку привязал пока. А господа молодые по конюшне бегали, играли, вы же знаете, они всегда у нас там играют. Я-то убираюсь, и вдруг крик.. Вот и всё, а вороной ваш, он же тихий.. За ним никогда такого.. На него и не подумал бы.. Видно, напугался чего.. Или ещё что..
Вороной и вправду тихий конь, смирный. Генерал оглядывается: барон в столовой так и не появился.
«Так и нет его!».
Ипполит всё делал быстро, руки у него, конечно, золотые.
Сын тоже держался, хоть ему было и нелегко, он всхлипывал, когда игла пронизывала кожу, и чуть подвывал, когда доктор протягивал через неё нить. Но, в общем, был молодцом. Даже баронесса, и та сдерживала слёзы, стояла, смотрела на всё.
А когда дело было кончено и ребёнку дали снотворного и унесли наверх, она вернулась к супругу и доктору, что сидели за столом и пили кофе. И говорит им: