Страница 41 из 117
Глава 18
А вот Бруно Фейлинг просто светился, как светятся от счастия. Он приехал из Ланна и сразу поехал в Эшбахт, рассказать дядюшке о поездке. И был необыкновенно воодушевлён:
— Прекрасен Ланн, я через него когда в прошлый раз проезжал, даже того и не заметил. Ну, глуп ещё был.
— Вижу, ты доволен не только городом, — замечает барон.
— Не только, дядюшка, не только, — соглашается Бруно. Он кладёт рядом с собой на стол книгу. То, кажется, «Жития».
Судя по его отличному настроению, генерал уже стал думать, что племянник неплохо обналичил полученные вексели.
«Тысяч пять привёз? Эх, хорошо бы то было!».
— Ну, хвались своими победами, — говорит барон.
Ну что же, Бруно и хвалится:
— Меня архиепископ принимал!
Вот уж этого Волков никак не ожидал.
— С чего бы вдруг?
— Да и сам не знаю, — отвечает ему молодой человек. — Сестрица Агнес приехала ко мне вечером и говорит: поехали. А куда — и не говорит. Только посмеивается: мол, узнаешь. Ну, я поехал с нею, и гляжу, мы во двор дворца заезжаем, она тогда и сказала: к архиепископу пойдём. Дядя, она там совсем своя уже, ходит везде, всё знает, всех знает. И я ей говорю: чего мне там у архиепископа делать, ночь на дворе скоро. А она: он тебя видеть хотел. Я ему сказала, что ты приехал, он и пожелал. Иди уже, и не упрямься, и не вздумай злить его. Да я разве бы осмелился?! В общем, он со мной говорил минут пятнадцать, за руку меня брал, сам что-то скажет, а когда я отвечаю, так прямо в глаза смотрит, слушает. Про вас спрашивал всё, про матушку тоже, про торговлю на реке и как мне живётся с женою, бывшей еретичкой. Он всё обо мне знал, кажется.
«Агнес рассказала!».
Да, Волков это прекрасно помнил: так себя старый поп и вёл обычно. Хитрый, внимательный в речах, убедительный. Просит рядом встать. Дескать, слышу плохо. Ещё и за ручку возьмёт собеседника. А глазами так и высматривает что-то в лице. Изучает.
— Было интересно с ним поговорить, он благодарил вас ещё раз за подарочек какой-то, ещё сказал, что рад, что к нему гости из Эшбахта захаживают, но потом он устал, отпустил меня, — рассказывает Бруно.
— А ты сказал ему, зачем приезжал?
— Сказал, что по торговым делам к Корнелиусу Цумерингу. А он тогда и говорит, что Корнелиус в делах денежных большой дока, и благословил меня. И вот, — тут племянник лезет под одежду и достаёт оттуда образок с Богоматерью из серебра, — мне монашка на выходе из его покоев подарила, сказала, что архиепископ этот образ благословил. Это, я так понял, всем посетителям Его Высокопреосвященства дарят.
«Не всем!».
— Ну хорошо, ты у Цумеринга был? Принял он тебя как? — продолжает интересоваться генерал.
— Так в первый же день, как приехал, так он меня сразу и принял, — отвечает племянник, — едва я тётушке сказал, что вы меня к нему прислали, она и говорит тогда: так поехали. И мы поехали к нему, — тут он вспомнил, раскрыл книгу и достал оттуда небольшую бумагу. — Это вам письмо от неё.
Волков сдержался, не кинулся сразу разворачивать листок. А положил его на стол рядом с собой, накрыл дланью. А у племянника лишь спросил:
— Значит, принял тебя Цумеринг без промедлений?
— Да, сразу. У него роскошный дом, лучше, чем у Кёршнеров даже.
— Ну, Ланн Малену не чета, а личный казначей архиепископа — не чета торговцу кожами. Ну и как тебе? Что заметил у Цумеринга необычного?
И тут племянник говорит негромко:
— Знаете, дядя, кажется, как сестрица моя Агнес всё знает во дворце архиепископа, так тётушка моя.. в доме Корнелиуса..
— Объясни.
— Ну, пока я с Корнелиусом разговаривал, в первое моё посещение, она от нас ушла, а когда вернулась, то была в ином платье, что до этого.
— Я же тебе говорил, что графиня у Цумеринга в фаворе.
— Да, но я не думал, что у него в доме её гардероб, а ещё она служанок за нерадивость бранила, как своих. Грозилась на улицу гнать. Она в большом фаворе у Корнелиуса.
— И что же тут удивительного? Жена красоты редкостной, ею и принцы мучаются до сих пор, — усмехается Волков, но тут же спохватывается: — Только о том не смей никому болтать.
— Я понял, дядя.
Но генералу этого мало:
— Вообще о делах семейных, о родственниках наших, чтобы никому и ничего. Молчок! А если кто ещё спрашивать начнёт, так про того любопытного ты мне сразу скажи.
— Понял, дядя, — Бруно серьёзен. Племянник его смышлён, это конечно, успокаивает барона. А молодой человек тут же добавляет: — Тётушка по вам плачет.
— Что? — Волков удивляется. А тут ещё и письмо написала, при том-то, что писать она не больно-то любит.
— Дважды при мне такое было: один раз, когда мы вечером ужинали и про вас вспоминали, а второй раз, когда я уже уезжал, она просила вас обнять.
— С чего бы ей рыдать? — не понимает дядя.
— Говорит, грустно ей, графа она отдала в монастырь, теперь совсем одна, и плачет, говорит, все дети её по монастырям разбросаны, и ещё говорила, что чувствует себя спокойно, только когда вы рядом.
— М-м.. — что тут сказать, это было для него приятно слышать; как бы высоко ни взлетала эта необыкновенная женщина, она никогда не утрачивала связи с ним. И его интерес к ней жил, какие бы другие женщины его ни окружали.
— А когда уходить собрался, она взялась меня обнимать, глядела на меня и повторяла в который раз, что находит во мне родство с вами и с графом, — Волков же ничего подобного в Бруно никогда не замечал и теперь ещё раз стал присматриваться к племяннику, а тот рассказывал дальше: — Она сказала, что всё время молится за графа и за вас. И что без вас ей неспокойно. И если бы не Агнес, так тосковать бы начала.
— Ладно, — Волков больше о том говорить не хочет, то тема для него грустная. Он и сам скучает по юному графу, вернее, не скучает, а волнуется о «племяннике», иногда даже подумывает о том, чтобы взять его к себе, чтобы быть спокойным. А вот по графине.. Да, её бы он хотел видеть чаще. Ему её и вправду недостаёт. Но сейчас рассказы о них только тоску на него нагоняют. И он уже хочет слышать ответ на главный вопрос. — Ты скажи, что тебе Цумеринг сказал, сколько денег дал за наши векселя?
Тут почему-то Бруно несколько угас; он снова раскрывает книгу и достаёт оттуда ещё один небольшой листочек. На сей раз бумага плотная, красивая. И всё написанное в ней тоже красиво.
«Дом Ринальди и Кальяри. Вексель. Три тысячи сто двадцать шесть талеров чеканки казначейства Его Высокопреосвященства архиепископа Ланна. Ко предъявлению».
Генерал ещё раз перечитывает сумму:
«Три тысячи сто двадцать шесть».