Страница 30 из 60
Мы листали дальше. Записи были сделаны разными почерками: старшими наставниками, писцами, возможно, женщинами, которые ещё помнили прежний порядок. Там было то, что не помещалось в серые журналы: кто боится темноты, кто лучше слышит ветер, кому нельзя кричать в спину, кто начинает заикаться от громких приказов, кто делит хлеб с младшими, кто всё время спрашивает о матери.
Нэйт стоял рядом и не дышал.
Я нашла его не сразу. Листы с годами сбились, часть страниц была испачкана. Потом красноватая черта на полях привела к нужной записи.
“Нэйт, сын Миры из крепостной бельевой. Ранний зов сильный. Упрям. За младших дерётся. Мать просила передать: если будет злиться, дать ему работу руками, не запирать одного.”
Я прочитала про себя, не вслух. Но Нэйт, кажется, понял по моему лицу.
— Что там?
Я посмотрела на него.
— Твоя мать знала тебя очень хорошо.
Он резко потянул книгу к себе.
— Покажите.
Я показала пальцем строку. Он читал медленно. Губы двигались беззвучно. Когда дошёл до слов “не запирать одного”, рука его легла на страницу, закрывая запись.
— Она сказала это?
— Здесь так написано.
— Они всё равно запирали.
Голос у него стал плоским, без детской злости. Именно это было страшнее.
Милада вдруг положила ладонь ему на плечо. Нэйт напрягся, но не скинул её. Возможно, потому что она не жалела его громко. Просто стояла рядом, женщина, потерявшая своего сына, и держала руку на плече другого мальчика, которого его мать просила не оставлять одного.
— Надо вынести книгу наверх, — сказала я. — Переписать имена.
— Всю? — спросил Варр.
— Всю.
— Это займёт дни.
— Значит, начнём сегодня.
Нэйт перелистнул ещё несколько страниц и вдруг замер.
— Ильма.
Я наклонилась.
Запись была короче, чем у других, будто сделана поспешно.
“Ильма. Мать — неизвестна по документам Совета. Девочка доставлена после ночного пожара у дальнего ручья. Говорит мало с чужими, поёт, когда боится. При ней была половина медной подвески с именем…”
Дальше край страницы оказался размыт водой. Имя почти исчезло. Видна была только первая буква: “М”.
Нэйт выругался так, что Варр резко посмотрел на него, но не стал одёргивать.
— Она помнит? — спросила я.
— Не говорит.
— Может, не может.
— Это одно и то же здесь.
Мы подняли книгу наверх.
В сторожке женщины встретили нас молча. Когда Милада показала им первую запись об Олли, тишина сломалась. Не рыданиями, не криком. Женщины просто начали подходить к столу по очереди, искать имена, узнавать детали, которые могли знать только матери, тётки, бабушки, старшие сёстры. Красные ленты. Корки с солью. Страх грозы. Привычка спать у стены. Любимая песня. Кривой палец после падения с забора.
Серый закон держался на том, что у детей отнимали не только дом. У них отнимали подробности, которые делают человека человеком.
Теперь эти подробности возвращались.
Ильма стояла у двери. Я видела, как она смотрит на книгу. Взгляд не отрывается, но ноги не идут. Руми рядом с ней теребил ухо Клыка.
— Ильма, — тихо позвал Нэйт. — Там есть про тебя.
Она покачала головой.
— Не надо, — сказал он сразу, удивительно мягко для себя. — Если не хочешь.
Она стояла ещё долго. Потом подошла к столу. Женщины расступились. Я открыла страницу, где была её запись, и повернула книгу так, чтобы она могла видеть.
— Здесь мало, — сказала я. — Но есть подвеска. С буквой “М”.
Ильма смотрела на размытые строки. Лицо у неё не менялось, только пальцы на краю стола стали белыми. Руми сунул руку в карман и вдруг вытащил половинку медной подвески.
— Она у тебя? — спросил Нэйт.
— Ильма дала мне хранить, когда Рык обыскивал барак, — прошептал Руми.
Девочка резко повернулась к нему, но не рассердилась. В глазах её было такое потрясение, что он испугался и протянул подвеску на ладони.
— Я не потерял.
Ильма взяла половинку.
Медная пластинка была тёмная, по краю шёл облом, а на гладкой стороне действительно виднелись две буквы: “Ма”. Не имя. Начало. Обрывок. Но для Ильмы это оказалось больше, чем вся книга.
Она прижала подвеску к груди.
— Мама, — сказала она.
Одно слово.
Не громко. Не для всех. Но оно разошлось по комнате так, что женщины замерли, Нэйт отвернулся, а Руми уткнулся лицом в её рукав.
Ильма впервые за долгое время произнесла слово не из страха перед зовом, не ночью у стены, не в ответ на опасность. Она произнесла его для себя.
Я не стала подходить. Не стала обнимать, утешать, говорить, что мы найдём её мать. Обещание, данное слишком рано, могло стать новой жестокостью. Я только взяла чистый лист и записала сверху: “Ильма. Медная подвеска. Буквы ‘Ма’. Проверить дальний ручей и пожарные списки”.
Нэйт посмотрел на эту запись.
— Вы всё записываете.
— Да.
— Чтобы потом показать альфе?
— Чтобы никто не мог сказать, что этого не было.
Он кивнул. Коротко, без благодарности, но уже без прежнего презрения.
Мы работали до поздней ночи. Женщины диктовали имена, я записывала, Ориана помогала сверять даты, Милада держала свечу, Рана переписывала отдельный список живых детей, которых удалось опознать. Варр принёс ещё две книги и молча положил на стол. Даже он, кажется, понял: после этой ночи прежняя тишина уже не вернётся.
Когда все разошлись, я осталась одна с красной книгой.
Свечи догорали, бок ныл, пальцы были в чернилах. За окном застава спала тревожным, неглубоким сном. Я перелистывала последние страницы, проверяя, не пропустила ли свежие записи, и уже хотела закрыть книгу, когда увидела лист, вшитый в самый конец. Бумага отличалась от остальных: плотнее, белее, с ровными краями. Её добавили позже.
На ней было всего четыре записи.
Все — за последний год.
И напротив каждой стояло основание не Совета и не общей службы границы.
“Личное распоряжение рода Роут.”
Я медленно провела пальцем по строкам.
Первое имя было мне незнакомо. Второе тоже. Третье — смутно отзывалось в памяти по рассказу одной из женщин.
А четвёртое заставило меня забыть о боли в боку.
“Марис. Возраст: восемь лет. Мать: Лиора Роут, младшая ветвь. Направлен на Серую заставу по личному распоряжению Эвены Роут. Причина: ранний зов, нежелательное проявление крови, исключить из линии наследования.”
Я перечитала запись ещё раз.
Потом ещё.