Страница 22 из 23
ПОСЛЕ ЭТОГО Я БЛУЖДАЛ МНОГО ЛЕТ. Я был парализован. Я наконец понял, что мы с Рейчел никогда не встретимся вновь, но сто лет я надеялся, что однажды случайно наткнусь на нее. Я снова и снова проигрывал это в уме. Однажды я подойду к киоску, и она будет там, заказывает хумус с фалафелем, который так любила. Она увидит меня, вскочит и бросится мне на шею. Я никогда не отпущу ее. Иногда в моем воображении я находил ее сидящей на полу библиотеки, снимающей книги с полок и рассматривающей их. В других видениях она пролетала мимо меня в падении, выкрикивая мое имя. Я перепрыгивал через перила и, ныряя, как Супермен, наконец ловил ее. Мы обнимались и никогда не отпускали друг друга. Мы бы не разжали объятий, даже когда через зиллионы и зиллионы лет достигли бы дна. Но этому не суждено было сбыться. Я так и не нашел ее. Я знаю, что она обитает где-то в этой бескрайней библиотеке; как и книга моей жизни, она существует где-то. Прямо сейчас она где-то, вероятно, одна, как и я, и где-то она, без сомнения, снимает с полки одну книгу за другой, просматривает и отбрасывает в сторону. Вероятно, как и я, она держит при себе одну-две книги. Возможно, в одной из них она нашла роман или длинную замысловатую поэму. Может быть, она нашла свою историю и покинула этот Ад - нет, как и я сквозь эоны, она охватила лишь каплю в океане книг, ожидающих нашего просмотра.
Мне кажется странным теперь, что спустя столь долгое время я все еще сосредоточен на мгновении, столь кратком, что оно составляет лишь долю мгновения в том времени, что я здесь проведу, но это мгновение так мощно впиталось в меня, что я держусь за него с безнадежным отчаянием. Века вселенных проходят, пока я просматриваю книги бессмыслицы, а я думаю и думаю о любви, столь далекой в прошлом, что невозможно поверить, будто она вообще была реальной. Что такое любовь, если у нее такая сила? Что бы это ни было, маловероятно, что этот Бог, поместивший меня сюда, знает о ней хоть что-то. Если бы Он любил меня хоть чуточку, разве мог бы Он причинить мне то, что причинил? Кто может понять? Когда-то я боялся произносить такие слова, страшась худшего наказания. Но какая более страшная участь может быть? Помнить о любви и знать, что она недостижима? Знать, что любовь блуждает где-то за световые годы и световые годы отсюда, вечно зная, что она навсегда вне досягаемости? Навсегда скрыта? Итак, я беру следующую книгу. Открываю. Вижу страницу случайных знаков. Бросаю ее через край. Беру следующую. Повторяю. Повторяю. Повторяю. Повторяю... бесконечно, многоточие означает продолжение. Я иду дальше, световой год за световым годом, эон за эоном...
Я блуждал сотни лет. Поднимался, спускался, снова поднимался. Я заводил друзей, брал любовниц, сражался с некоторыми, защищал других. Я рад сказать, что больше никогда не встречал группу, подобную той злой, что отняла у меня Рейчел. Но я уже никогда не был прежним. Мои любви не были столь глубокими и редко длились больше года или двух. И вот однажды утром я прыгнул. Не оставалось ничего другого, кроме как найти дно и всерьез начать поиски своей истории. Мне предстояло падать целую вечность световых лет. Итак, я заказал в киоске баранью голень, сделал из кости нож, привязал его к руке полосой ткани, оторванной от моего балахона, и прыгнул.
Эонами длился мой полет в никуда. Каждое утро я просыпался, вонзал нож в шею и просыпался на следующее утро только для того, чтобы повторить то же самое. Снова и снова, каждый день. Иногда я бодрствовал около часа, но затем наступала скука, и я снова пускал в ход костяной нож.
Затем наступили столетия мучительных размышлений. Я знал, что еще не пролетел и светового года. Мне предстояли гуголы и гуголы световых лет. Существует отчаяние глубже самого бытия; оно проникает в самую сердцевину сознания, в средоточие души. Смогу ли я жить так вечно? Как я могу продолжать существовать в этом Аду? И все же выбора не было. Существование здесь длится и длится. Конечность мало что значит, если ты не чувствуешь практической разницы между конечностью и бесконечностью. Каждое утро меня охватывало отчаяние, холодное отчаяние, проникающее внутрь, создающее кататоническое онемение. Ощущение падения, голода и невыносимой жажды присутствовало, но казалось отдаленным. Далеким. И впервые с момента моего прибытия я потерял осознание течения дней. Как долго я падал - я до сих пор не помню. Свойственная этому Аду способность не забывать была приостановлена, и в этом онемевшем безумии я стремительно падал вниз. Сколько эонов прошло - не могу угадать. Но выход из этого оцепенения был медленным. Я был больше похож на растение, чем на человека - мое сознание было лишь тенью самосознания, лишь слабое ощущение качества проникало сквозь мою умственную пелену. Я перестал мыслить, перестал воспринимать. Я осознавал свое существование не больше, чем улитка или даже амеба.
Наконец, медленно, я обрел некоторую ясность ума и решил прекратить падение. Мне потребовалось тридцать две попытки, но в конце концов я проснулся в знакомых коридорах библиотеки. Инстинктивно, все еще надеясь на удачу, я снял одну из книг с полки - и, конечно, она оказалась бессмысленной.
Я обратил внимание на киоск. Я заказал картофель и мороженое. Довольно заурядная еда, но я был голоден.
Теперь я пропускаю детали - рассказывать больше почти нечего, - но следующие сто сорок четыре года я блуждал по стеллажам. Я знал, что в какой-то момент снова начну падение, но долгое время я просто хотел что-нибудь найти. Я нашел вот это:
"ловить деревья как ветреные точки"
Это было ранним утром, когда я увидел, как кто-то пролетает мимо меня вниз. Мне было одиноко. Так одиноко. Конечно, на этой глубине библиотеки я не встречал никого, поэтому, увидев падающее тело, я немедленно перепрыгнул через перила.
Ее было нетрудно догнать. Она падала мертвая, а я летел вниз, как пуля - руки прижаты к бокам, нырнув головой вперед. Когда после короткой погони я держал ее мертвое тело в руках, я плакал, как ребенок. Она была так прекрасна! Как ангел. Весь день я гладил ее волосы, обнимал и плакал с ее мертвым телом на руках. У нее не хватало одной руки и одной ноги. Должно быть, она пыталась вернуться на стеллажи. На запястье у нее был привязан костяной нож. (Конечно - сколько вообще существует конструктивных решений, чтобы избежать времени в этом месте?) Я использовал его, чтобы разрезать мой балахон на полосы и привязать ее к себе. Я примотал ее оставшуюся ногу к своей, а затем привязал ее туловище к своей талии. Я надеялся, что это не даст нам разлучиться в тот час перед рассветом, когда сознание покидает нас. Я даже, кажется, молился.