Страница 36 из 62
Он старался, как и Буратино, не делать резких движений и не шуметь. Весь их разговор протекал тихо, а движения были плавны. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, глядя на них, что два этих человека танцуют какой-то медленный балет. Несмотря на то, что оба говорили тихо, собеседники прекрасно слышали друг друга и видели тоже хорошо, так как каждый внимательно следил за малейшим движением оппонента.
— Так значит, чтобы достала до вашего, так сказать, чердака? — уточнил мастер.
— Ну да, до чердака.
— То есть высотою лестница должна быть один метр?
— Ну, зачем же один метр, мы же с папой не в землянке живём.
— Ах, ну да, не в землянке, — столяр покачал головой, как бы соглашаясь, — а сколько же метров должно быть в лестнице?
— Ну, метра три, как минимум, — произнёс Буратино и подумал: «Совсем старик из ума выжил, как же мне отсюда убраться живым?»
«О, да этот шкет считает себя трёхметровым великаном, — думал столяр, — чёрт с ним, сделаю ему хоть четырёхметровую лестницу, лишь бы убрался отсюда или хотя бы стамеску положил».
— Как пожелаете, синьор сосед, хотите три метра — сделаю три. А почему бы вам в таком случает стамесочку не положить. Зачем она вам? — спросил синьор Антонио.
— А зачем же вам молоточек? — в свою очередь поинтересовался Буратино.
— Так я им работаю, — ответил столяр.
«Представляю, как ты им работаешь, мясник», — подумал Буратино и произнёс:
— А зачем же вы его за спину прячете?
— Да я его и не прячу вовсе, — ответил мастер и решил действительно достать его из-за спины, но как назло то ли от нервности ситуации, то ли от дрожания рук он его выронил, и молоток, пролетев немного, упал между ним и мальчишкой.
На секунду в комнате повисла гробовая тишина. И мальчик, и мастер замерли в положении боевого нейтралитета: я не двигаюсь, пока ты не двигаешься, я не стреляю, пока ты не стреляешь. Но бесконечно так продолжаться не могло. У кого-то должны были сдать нервы. Они оба вращали зрачками, следя друг за другом и одновременно высматривая молоток. Синьору Антонио ещё приходилось следить и за стамеской. Наконец, нервы у старика не выдержали, и он кинулся на пол за молотком. Пиноккио понял: развязка близка, и она будет кровава. Поняв это, он заорал:
— А-а-а, не позволю, — и головой вперёд, с разбегу, кинулся в закрытое окно.
Выбив его вместе с рамой и отбежав на безопасное расстояние, он закричал:
— Синьор Антонио, я на вас надеюсь. Лестница мне нужна к вечеру. Я к вам за ней зайду.
— Не извольте беспокоиться, синьор сосед, и заходить ко мне нет никакой необходимости, я её сам вам доставлю, и причём бесплатно, — крикнул в ответ столяр, выглядывая в ту дыру, которая некогда была его окном.
— Заранее спасибо, — крикнул Буратино, — приятно иметь такого хорошего соседа, как вы.
— А уж мне как приятно, кто бы знал, — отвечал Антонио, оглядывая остатки оконной рамы.
Пиноккио вернулся домой. Отца уже не было. И поэтому он по-хозяйски улёгся на кровать.
— Ну что? — спросил Говорящий Сверчок. — Заказал лестницу?
— Заказал.
— А стамеску зачем у мастера спер?
И вправду, мальчик до сих пор сжимал стамеску в руке.
— Не знаю, я её не спирал, просто в руках завертел.
— Не надо в руках заверчивать, — предостерёг Говорящий Сверчок, — тем более какую-то дурацкую стамеску. Завертел бы хоть что-нибудь путное, а то стамеску.
— Я не специально.
— Всё равно верни. У тебя должна быть безупречная репутация.
— Хорошо, только мне с ним не хочется видеться лишний раз.
— Почему? — удивился Говорящий Сверчок.
— Ну не знаю, странный он какой-то. Чепуху какую-то несёт. С молотком не расстаётся.
— Чепуху и ты в его возрасте нести будешь, а молотком он работает, и причём мастерски.
Пиноккио поёжился от страха, представляя, как мастерски может работать молотком этот человек.
— Ладно, я верну ему его стамеску, положу её на порог, он сам найдёт.
— Вот и славно, а теперь приступим ко второму пункту нашего плана.
— А какой у нас второй пункт?
— Иди к самогонщице Джульетте и купи у неё две бутылки самой дешёвой чачи. Вот и весь второй пункт.
— Хорошо, уже иду.
— Кстати, не давай ей больше одного сольдо, а если попытается тебя обдурить — громко ори, что пойдёшь в полицию.
— Понял.
— А если спросит, зачем тебе самогон, скажи, что для отца, но не говори, кто твой отец, а то она не даст — он наверняка ей должен. Ну, иди.
И парень пошёл. Он не знал где проживает тётка Джульетта, но язык, как говорится, до Киева доведёт. И чтобы язык довёл до Джульетты, он подошёл к одному почтенному синьору в порванной шляпе и в одном правом ботинке. Под глазом у синьора красовался здоровенный синяк.
— А не скажет ли мне многоуважаемый синьор, как мне добраться до досточтимой синьоры Джульетты? — вежливо спросил Пиноккио.
— Это какая Джульетта? Не самогонщица ли? — как-то невежливо осведомился синьор в одном ботинке.
— Она самая.
— Какая же она «досточтимая»? Жаба она визгливая, — ответил синьор с синяком и чуть тише добавил, чтобы никто не слышал, — вот возьму где-нибудь кол и всю морду ей в кровь изобью.
— Тем не менее, подскажите, как мне её найти, — не унимался Буратино.
— Уйди по-хорошему, а то я и тебе разобью, ишь, тоже мне нашёл «досточтимую», урод носатый, — продолжал злиться одноботиночный господин.
— Хорошо, извините, — произнёс Пиноккио и решил спросить у кого-нибудь другого, но в это мгновение человек с синяком окликнул его, резко изменив тон на доброжелательный:
— Эй, парень, а зачем она тебе, эта некультурная женщина?
— Я хотел купить у неё самогон.
— Вот как? — синьор даже как будто обрадовался. — Самогон говоришь? А я думал, ты просто так болтаешься, как какой-нибудь дурак-бездельник, и от нечего делать занятым людям вопросы задаёшь.
— Нет, нет, я по делу, — уверил его Пиноккио.
— Ну, раз так, то я, конечно, тебе помогу, несмотря на свою занятость, я даже тебя к ней провожу.
— Синьор, а чем же вы так заняты? — удивился Пиноккио. Он, если честно, даже и не подозревал в этом синьоре занятого человека.
— Ну, знаешь ли, я — очень занятой человек, с самого утра хожу туда-сюда, дела всякие делаю. Мне ещё надо встретиться со многими уважаемыми людьми, с золотарём Бонди. Не знаете такого?
— Нет, — признался Буратино.
— Ну а извозчика Моретту?
— Тоже нет.