Страница 31 из 62
— Гражданка графиня, впрочем, сословные звания упразднены постановлением конвента, гражданка Собрэ, вы уличены в связях с реакционным офицерством и состояли с одним из них в переписке. Это так?
— Сударь, что вас удивляет? Этот офицер — мой муж. Почему же мне с ним не переписываться?
— Потому что он — враг революции и народа.
— Но..
Революционер махнул на даму рукой:
— Я признаю вас виновной в контрреволюционном заговоре, молитесь, если верите в своего Бога.
Дама сползает со стула, на коленях ползёт к своему палачу, пытаясь схватить его за руку. Но тот презрительно морщится и отдёргивает руку от женщины, как от зачумлённой, и продолжает:
— Властью, данною мне конвентом, приговариваю вас к гильотинированию. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.
Женщина завыла от страха, повалилась на пол, хватая судью за сюртук.
— Лакруа! — закричал человек во фригийском колпаке. — Уберите от меня эту истеричку. У меня голова от неё болит.
Но Лакруа не торопится этого сделать. Он склоняется над ухом судьи и шепчет ему:
— Гражданин судья, я же вам говорил ещё вчера, что гильотина сломана, её починят только завтра.
— Чёрт бы вас побрал, Лакруа. Как можно работать в такой обстановке, — раздражённо говорит судья и вдруг начинает орать: — Заткните ей кто-нибудь глотку, я не могу слышать этого рёва. Капрал, выведите её во двор и расстреляйте.
Немолодой уже капрал сжал мушкет так, что побелел обрубок пальца: память о Лотарингии, его шрам на лице, который оставил испанский кавалерист, дёрнулся и побагровел:
— Гражданин судья, наверное, забыл, — тихо и сурово начал капрал, — что расстрел есть процедура сугубо военная, к гражданским лицам неприменимая. Я без письменного приказа офицера никого из гражданских расстреливать не буду.
— А мне плевать, что она гражданская! — орёт судья, брызжа слюной.
— А мне — нет, — спокойно продолжает капрал. В его глазах без труда читается презрение к судье. — Приказ по полку за номером 106 запрещает тратить заряды в небоевой обстановке, у нас их и так мало.
— Он боится потратить заряд! — судья вскакивает из-за стола. — Баба, а не солдат. Судья оббегает катающуюся по полу и орущую женщину и выхватывает мушкет у одного из подчиненных капрала, молодого и ещё неопытного солдата.
— Учитесь, капрал, — говорит судья и бьёт орущую аристократку штыком между лопаток. Та сначала начинает визжать еще громче, но через секунду стихает, а через минуту она уже мертва.
Багинет пробил тело насквозь, пригвоздив его к дорогому паркету. Новые брызги крови появились на сапогах судьи.
Человек во фригийском колпаке вытаскивает штык из тела и протягивает мушкет солдату, говоря при этом:
— Капрал, так мы должны поступать с врагами революции: ни жалости, ни милосердия, ни сострадания, ни прочих химер.
Капрал продолжал смотреть на судью молча. А тот тем временем сел за стол и произнёс удовлетворённо:
— Хорошо. Тихо. Лакруа, принесите стакан вина и давайте следующее дело. Кто у нас там?
Лакруа копается в бумагах, морщит нос и с трудом читает:
— Некий Пиноккио Джеппето.
— В чём обвиняется?
— Доносительство. Сотрудничал с королевской полицией.
— Лакруа, прикажите убрать труп и давайте сюда этого доносчика. Ох, как я не люблю доносчиков, — судья отпил глоток вина и стал читать досье на Джеппетто Пиноккио.
Буратино сидел, широко раскрыв глаза и рот тоже. Его лицо было бледным. Он всё ещё находился под впечатлением картины.
— Мамочки, — наконец произнёс парень, — я никогда не буду писать доносов, я никогда не буду сотрудничать с полицией.
— Ну и зря, — вдруг заявил Говорящий Сверчок, — полиция в умелых руках штука очень даже полезная.
— Но ведь..
— А главное в революционной ситуации не попасть под горячую руку. Просто смутное время надо пересидеть подальше от всяких неприятных ситуаций, например, за границей. А потом, когда революция, как это у них революций водится, пожрёт сама себя и своих детей-революционеров, то можно спокойно возвращаться обратно. Настоящей власти, которая приходит на смену революционной, всегда нужны хорошие доносчики, ибо хороший доносчик есть основа любого государственного строя. И особенно в развитых демократиях власти всегда приветствуют граждан, наделённых талантом к эпистолярному жанру, так как те способствуют собиранию налогов и другим важным государственным мероприятиям.
— И всё равно, мне что-то не хочется писать доносы, — с сомнением сказал Пиноккио, — а то вон как дамочку штыком к полу пришпилили, словно жука к гербарию, а что бы со мной стало бы и подумать страшно.
— В общем, твое решение правильно, но тогда у тебя всего два выхода.
— И какие же?
— О первом я тебе уже говорил. Это выйти с ним драться, и драться до тех пор, пока они тебя не убьют. Но этот вариант тебя вряд ли устроит ввиду полной летальности исхода. Поэтому мы остановимся на последнем. Он менее рискован, чем первый, и значительно эффективнее его.
— Что же это за вариант? — оживился мальчик.
— Он прост и стар, как этот мир. Хулиганов надо подставить.
— Подставить? А подо что их подставить? — не понял Буратино.
— Дубина! Людей подставляют под большие неприятности. Под такие неприятности, чтобы им стало не до тебя.
— А как это сделать?
— Пока не знаю. Для начала мне нужна информация. Как можно больше информации об этих болванах. Для этого тебе придётся пару дней за ними последить.
— А как же школа?
— Ну, милый мой, ты уж сам выбирай: либо пойти в школу и погибнуть, и больше туда не ходить, или пару дней пропустить, чтобы ходить туда спокойно до тех пор, пока синьор учитель тебя оттуда не выпрет.
— Да, — грустно согласился Буратино, — видимо, лучше пару дней пропустить.
— Тогда давай те три сольдо, что у тебя остались.
— Но..
— Не волнуйся, я тебе их отдам, а то твой папаша их у тебя сегодня вечером вытрясет. И завтра, когда они тебе понадобятся, у тебя их не будет.
Пиноккио покорно отдал монетки насекомому.
— И ни под каким видом не говори отцу, что ты дал мне деньги на сохранение. Иначе этот идиот разворочает весь комод, чтобы до них добраться.
— Хорошо.
— Я повторяю, ни слова про деньги. Ты слышал?
— Слышал, — произнёс Буратино и, так как Говорящий Сверчок с ним больше не разговаривал, сел учить уроки.