Страница 32 из 62
Выучив уроки, он немного поиграл с индейцем, померил пиратский перстень и стал грызть яблоко. Вскоре пришёл отец. Как ни странно, в этот день Карло был в добром расположении духа, хотя и изрядно пьян. Он поставил шарманку в угол и, осмотрев сына, спросил:
— Ты где это, негодяйская морда, наворовал себе столько вещей? И ботинки у него, и книга, словно он умник какой.
— Я выиграл всё это в карты, — радостно сообщил Пиноккио.
— Выиграл в карты? Да ты у меня ловкач, — папаша уселся на кровати и поудобнее устроил свою деревянную ногу. — Я тоже когда-то играл в карты.
— Неужели?
— И играл неплохо. Я тоже был ловкач, но как-то в таверне на Ямайке я сел играть с двумя негодяями, стал играть и проиграл всё в дым.
— Как жалко.
— Карты — грязное дело. На них никогда нельзя положиться. И дело здесь не в удаче. Просто как бы ты ни был ловок, всегда найдётся парочка негодяев, которые ловчее тебя, ты вдруг проигрываешь им всё, включая и любимую левую ногу, — вспоминал Карло. И вспоминание это было настолько тягостным, что по небритой отцовской щеке покатилась скупая мужская слеза.
— Неужели вы, папа, проиграли им свою ногу?
— А что мне было делать, осёл ты этакий. Я проиграл им девять пиастров, все деньги, что дал мне капитан на закупку материала для ремонта шхуны. Поэтому из-за этих подонков, этих жуликов, красавица «Тереза» не вернулась из плавания.
— Какой ужас!
— Ужас — не то слово. Если бы ты видел, сынок, и слышал, как ругались бедные морские бродяги, когда я и ещё пара ребят отталкивали их вёслами от шлюпки, а капитану так и вовсе пришлось врезать веслом по башке, он был уж очень цепкий. Так вцепился в борт шлюпки, что оторвать его не могли. А как он ругался! Это был настоящий виртуоз. Он всё время орал, что это я виноват в крушении судна. Пришлось ему врезать.
— Как жаль бедненьких моряков.
— А меня тебе не жаль, бездушный ты жираф? Я, между прочим, пожертвовал ногой, чтобы отыграть свои деньги обратно. А эти двое негодяев смеялись и говорили: «Зачем нам твоя нога?» Она и вправду была им ни к чему, но они всё равно её выиграли, — Карло на некоторое время задумался, — да, зря я предложил им играть на ногу, но надо было отыгрывать проигрыш.
— Как мне жалко вашу ногу..
— Я, конечно, пытался сбежать, когда нога была уже проиграна, но в любом кабаке всегда найдётся какая-нибудь сволочь, которая подставит тебе ногу, а потом поволочёт тебя обратно, приговаривая: «По векселям надо платить, мил человек». И отдаст тебя в руки твоих палачей. В общем, вся таверна собралась вокруг меня: кто-то, чтобы помочь при ампутации, а кто— то, чтобы поглазеть. Хорошо, что хоть кружку рома мне дал добрый трактирщик. Он выдал мне ром, а этим негодяям острый топор для рубки мяса. Вот так, сынок, я и лишился своей ноги.
— Папа, а что было дальше?
— Это грустная история. Когда мне отрубили ногу, я орал от боли и обиды. Одному из негодяев стало меня жалко, и он сказал своему дружку: «Пабло, верни ему ногу, видишь, как человек убивается». А тот ответил: «Пусть заберёт, что мне её жрать что ли?» А потом меня отвезли в больницу и оплатили лечение добрые люди. В общем, когда капитан вышел из запоя, я уже прыгал на деревяшке и говорил ему, что всё готово и мы можем плыть. Но вишь, как всё повернулось, незадача какая, только отплыли и попали в шторм. Вот такая грустная история.
Папа Карло откинулся на подушку и захрапел, а мальчик остался наедине с собой и со своими не очень весёлыми мыслями: «Да, оказывается, в карты можно не только выигрывать. Надо быть предельно осторожным, а то таскайся потом с дурацкой шарманкой всю оставшуюся жизнь».
Солнце, между тем, село, день кончился, и Буратино, постелив себе тряпку возле комода, лёг спать.
— Ты не забыл? — донёсся шёпот из тёмной щели.
— Нет, не забыл, а что я не должен забывать? — так же шёпотом спросил Пиноккио.
— О хулиганах не забыл? Ведь тебе завтра нужно выяснить о них всё, — шуршал Говорящий Сверчок.
— Нет, конечно, не забыл. Но могу проспать. Вы уж разбудите меня.
— Ладно, с первыми лучами солнца.
— Синьор Говорящий Сверчок, а мне в школе дали кличку.
— Ну и как, она тебе нравится?
— Не знаю ещё, вроде она не очень обидная. Меня прозвали Буратино.
— Буратино? Буратино, Буратино, — хмыкнул Говорящий Сверчок и добавил: — Впрочем, это лучше, чем дурацкое Пиноккио. Ладно, спи, а то завтра не встанешь.
С первыми лучами солнца Буратино уже сидел на дереве, что росло рядом с гимназией, и наблюдал пока за воронами и дворником, так как больше вокруг никого не было. Но парень к делу слежки отнёсся со всей ответственностью, разумно полагая, что лучше прийти пораньше, чем что-то пропустить, опоздав.
Сидеть на ветке, конечно, было не очень-то удобно, но он мужественно терпел. Тем более, что вскоре у себя в комнатах, находившихся над классами, проснулся синьор учитель Колибри. Он расхаживал по квартире в одних кальсонах, был нечёсан, небрит и почёсывал своё тело в самых интимных местах и при этом распевал песни.
— Вот какой лицемерный человек, наш учитель, — прошептал Пиноккио, — сам чешется, где ему заблагорассудится, а стоит кому-нибудь из учеников хоть раз чесануть себя на уроке, как он тут же подлетит и орёт: «Стоять, не шевелиться! Признавайся, подлец, что у тебя: чесотка, вши, блохи или ты месяц не мылся?».
А в другом окне его кухарка плюёт в чашку прежде, чем вытереть её полотенцем и поставить на стол. А после окончания сервировки женщина зычно кричит: «Синьор учитель, завтрак готов», — и садится ковырять в носу.
В общем, Пиноккио нравилось наблюдать за людьми, хотя физически это было не очень-то и легко. Вскоре во дворе гимназии стали появляться ученики, наполняя его шумом и гвалтом, бегая по двору туда-сюда. А Пиноккио, сидя на дереве, выискивал глазами своих врагов и повторял про себя, как заклинание, слова Говорящего Сверчка: «Мы должны знать о них как можно больше. Мы должны знать о них всё». И вот, когда до урока оставалось совсем немного времени, появились и они. Держались парни по-хозяйски, с достоинством. Они не бегали и не играли, а стояли в углу двора, покуривая «в рукав» или лениво прохаживаясь по двору, раздавая всем, кто мешался, пинки и подзатыльники. Вокруг этих троих собралось ещё десяток хулиганов, рангом поменьше, и, видимо, Поджеро был среди них самым влиятельным. Все перед ним выкаблучивали, старались развеселить или угостить чем-нибудь, а он принимал это как должное, милостиво улыбаясь шуткам, и снисходил до принятия даров.