Страница 30 из 62
— Принимаешь на работу какую-нибудь девицу. Причём девица носит такую юбку, что её и юбкой не назовёшь. У неё самая прозрачная блузка, какую ты видел в своей жизни, и она нагибается при первой возможности, едва ты показался на горизонте, она улыбается самой тупой твоей шутке и всячески с тобой заигрывает. Но стоит тебе хоть пальцем её тронуть, как женщина падает на пол, рвёт на себе волосы, обливается слезами и орёт, что такого оскорбления у неё в жизни не было. Затем подаёт на тебя в суд. Но на суд она приходит в одеянии монахини с молитвенником в руке. И судья уличает тебя в домогательствах и штрафует тебя на половину твоего состояния в пользу жертвы.
— Но это же непорядочно! — воскликнул Пиноккио.
— Эмансипация и порядочность — две вещи несовместимые, так как одним из постулатов эмансипации является сексуальная свобода женщин.
— Какая распущенность! — возмутился Буратино. — Я никогда не буду даже пальцем прикасаться к женщинам на работе.
— Вряд ли тебя это спасёт от неприятностей. Представь себе ещё одну ситуацию: на вечеринке ты знакомишься с девицей, приятной во всех отношениях, вы болтаете, выпиваете, ты её трогаешь за все места во время танца и всё у вас замечательно. Ты чувствуешь, что девица уже готова к настоящему веселью и предлагаешь ей поехать в номера. Она, как порядочная женщина, начинает возмущаться и шипит на тебя: «За кого вы меня принимаете! Я вам не какая-нибудь..» После чего вы благополучно едете с ней в номера и занимаетесь там всякими безобразиями. А утром эта женщина идёт в полицию и пишет заявление об изнасиловании. После чего говорит вам, что готова замять дело за небольшой подарок в виде шикарного особняка на берегу моря около модного курорта. Естественно, ты, негодуя, говоришь «нет». После чего тебя волокут в суд. Там ты и твой, в общем-то, неплохой адвокат хором кричите: «Но она же сама пошла в номер ночью к мужчине». А прокурор-женщина заявляет, что потерпевшая пошла в номер к пьяному мужчине только для того, чтобы поговорить с ним о поэзии. А ты, похотливый сатир, так неприлично себя повел.
— Какая низость! — поморщился Пиноккио.
— А что ты хочешь от этих поэтических натур? В итоге бедный судья под давлением своей эмансипированной жены присуждает тебе десять лагерей.
— Но это же несправедливо!
— Какая может быть, к дьяволу, справедливость? Это же женщины, а как сказал о них поэт, в прочем, к чёрту поэтов, они в женщинах не разбираются.
— Абсолютно, они же романтики. А романтизм в отношении женщины ничем иным, как трагической и несчастной любовью кончиться не может.
— А почему?
— А потому, что он смотрит на неё своими бараньими, слезливыми глазами и восхищается её нежностью, красотой и чистотой, а это только верхушка айсберга.
— А что же внизу?
— Внизу? Внизу известно что: приспособленчество, тунеядство, лень, похоть, жадность, праздность, лживость, тяга к перемене нескольких увеселительных заведений за одну ночь, эгоцентризм, эгоизм, эксгибиционизм, ревность. Ко всему к этому перхоть, прыщи и мигрень.
— Ох-ох-ох, а какие они приятные внешне, — произнёс мальчик, чувствуя себя жестоко обманутым.
— К нашему мужскому сожалению, они приятны не только внешне. Так же они приятны и изнутри, подрастёшь, сам всё узнаешь. Резюмируя вышесказанное, скажу, что женщина — твой враг, так их и рассматривай.
— Неужто враг? — не поверил Буратино.
— Враг и причём коварный, беспощадный, кровожадный, как и все дети природы, они не знают ни пощады, ни жалости, они не брезгуют никакими, даже самыми грязными средствами в достижении своих меркантильных целей.
— А как же любовь?
— Это и есть одно из самых опасных женских орудий. История полна случаев, когда оно ниспровергало монархов и разрушало царства и так далее, и тому подобное, Алиенора Аквитанская тому пример. Из-за неё началась столетняя война. Запомни, мой мальчик, единственно правильный способ общения с женщиной — это изощрённая хитрость. Неплохо действует на их слабый ум лесть. Их не так уж и трудно дурить, ведь, по большому счёту, с мозгами у них не важно.
— Не знаю даже, может, так и надо обходиться с женщинами, только я не уверен, что мне это по силам.
— Ничего, ничего, ты ещё молод и слаб, но жизнь сделает из тебя настоящего мужчину, — тут Говорящий Сверчок на секунду замолчал, — а, кстати, о чём мы с тобой говорили прежде, чем перешли на эмансипацию?
— Об антагонизмах и классах.
— Вот, дьявол, иногда меня заносит, должен признать. Да больно уж тема заноса животрепещущая. Так вот о классах, появление новых классов создаёт революционный момент со всеми робеспьерами и кромвелями, из него вытекающими. Кромвели и робеспьеры первым делом режут своих королей и всех, кто под руку попадёт. Что ведёт к смене политической формации хотя бы на время.
— А зачем они это делают, ведь это нехорошо.
— Такая у них революционная судьба: сначала режут они, потом режут их, правда, Кромвель является исключением, помер сам. Но даже после смерти, через несколько лет, эти идиоты-англичане выкопали его и повесили.
— Это ещё зачем?
— Да кто их знает, этих островитян, ментальность у них такая. Они вон всю жизнь жрут овёс, как лошади. И вообще, не поддаются нашему континентальному осмыслению, и ездят они по правой стороне. Но сейчас речь не о них. Речь о революционном моменте. Так вот, как правило, после того, как правителя зарежут, первым делом революционеры бегут в казну, но там они сильно разочаровываются, так как правитель, который дал себя зарезать, перед этим, как правило, разбазарил казну. Это непреложный момент экономики. Раздосадованные пустотой казны, революционеры тогда бегут в архивы, чтобы хотя бы выяснить, куда правитель эти деньги дел. А в архивах много всего интересного. И представь себе такую ситуацию: один из революционеров сидит за огромным столом и листает архивы полицейского управления. На нём красный фригийский колпак, его сапоги забрызганы кровью. Он устал, он не брит, он голоден. Идут третьи сутки работы революционного трибунала, и всё зелёное сукно стола, за которым сидит революционер, залито воском свечей, прямо рядом со столом высятся папки с делами. Слева от стола — дела уже решённые, справа — ждущие своего решения. На стуле перед революционером сидит роскошная аристократка. Революционер смотрит на неё красными, воспалёнными глазами и говорит: