Как закалялся дуб

— Не знаешь? — неласково улыбались следователи. — А, ну, взгляни под ноги, вон ещё одно такое, а вон ещё.

— Да не знаю я, — отвечал подозреваемый, с удивлением глядя на эти коричневые штучки, что валялись по всему двору, — может, птица какая принесла?

— Птица? — продолжали улыбаться следователи. — А знает ли эта птица, что статья двести шесть, параграф три, предусматривает за подобные приносы десять лет каторжных работ?

— Ох, что же такое творится? — начинала страдать цыганка, увешенная малолетними детьми. — Ой, не виноват он. Ой, наговор это.

— Так не знаю я, — продолжал твердить цыган. — Душой отца клянусь, что не знаю, откуда взялось тут это.

Другие цыгане бегали по дворам, искали зёрна. Когда находили их, собирали и пытались выбросить. Но Стакани и его подчинённые не дремали. Всех таких выбрасывателей тут же заковали в наручники, обвиняли в попытке сокрытия улик, а также в противлении процедуре дознания и отправляли куда следует. Над цыганским кварталом, в общем, стоял рёв и вой, женщины и дети цыплялись за своих удивлённых и напуганных отцов и мужей, которых уводили полицейские. А следователи методично переворачивали в хатах имущество и скарб задержанных. Бедные, напуганные люди бежали к своему старшине Николаю, ища у него поддержки и защиты. Но ни того, ни другого не находили, а, напротив даже, теряли последнюю надежду, видя, как полицейские сажают старика и его сыновей в бричку. Вся операция продолжалась два часа. И в окончании этого времени унылая процессия из двадцати полицейских, полутора десятков задержанных и трёх десятков воющих женщин и детей двинулась к околотку.

— Что думаете по делу? — спросил Стакани у уставших и всклоченных следователей, приглашая их к себе в бричку.

— Дело дрянь, — покуривая папироску, отвечал следователь Подлески, — улики только косвенные, судья не примет их к рассмотрению. Но, думаю, что прокурор всё-таки выпишет постановления для ареста всех задержанных. Ну а там.. — тут Подлески махнул рукой.

— И что там? — спросил Стакани.

— А там ежедневная и нудная работа с подследственными, главное в которой, чтобы хоть один из задержанных дал показания. Ну а дальше показания начнут расти как снежный ком.

— А как же так сделать, чтобы они начали давать показания? — не успокаивался околоточный.

— Это дело техники, — смеялся следователь. — Да не волнуйтесь вы так, Стакани, всё будет нормально. Мы не новички, посадим их, но с вас большой магарыч.

— О чём речь, господа, — теплел Стакани от такой уверенности мастеров сыска, нравились ему следователи, хорошие были ребята. И вообще, у околоточного появилось настроение, несмотря на то, что шнырявший повсюду Понто постоянно что-то записывал в свой блокнот.

— Но успокаиваться рано, — продолжал Подлески, — работы в этом деле будет непочатый край.

— Я работы не боюсь, — заверил их Стакани, — поэтому предлагаю, господа, съездить к Буже, у него изумительный петух в вине.

— А что же, — согласились следователи, — давайте отобедаем. Суп из морских гребешков у него неплох. Вы угощаете, Стакани?

— Какой разговор, господа.

И следователи, и полицейский офицер поехали к известнейшему повару. Они ехали и даже не обратили внимания на двух пацанов, что смотрели на скорбную процессию.

— Неужто наших рук дело? — удивлялся Чеснок.

— Наших, — не без гордости отвечал Буратино, самодовольно улыбаясь.

— Ну и крутые же мы, — как-то невесело сказал Рокко.

— То ли ещё будет, — заверил его приятель, хищно щурясь. — Они все у нас попрыгают козлами.

— Да, попрыгают, — согласился Чеснок, — только..

— Что только? — настороженно спросил Пиноккио.

— Только что-то жалко мне этих цыган, — произнёс Чеснок, и его смуглые от летнего загара щёки потемнели. Ему было немного стыдно от таких чувств.

— Чего? — спросил Пиноккио и уставился на приятеля, он даже опешил от такого проявления жалости. — Жалко? А на бабки нас кидать им можно?

— Да понятно, — отбивался Чеснок, — но..

— А топать нас лошадями?

— Да я не спорю..

— А нанимать душегубов на нашу душу?

— Да я ничего не говорю, — бубнил Рокко.

— А чурмалаком кто тебя обзывал?

— Ну да, это, конечно, свинство, но детишек мне всё равно жалко, вон как убиваются.

— А детишек в тюрьму мы сажать не собираемся, — холодно сказал Буратино.

— А чего ты так надулся? — спросил Рокко, чувствуя холодность приятеля.

— Потому что ты раскис. А дел у нас ещё столько, что лопатой не перелопатить.

— Ничего я не раскис. И если есть дела, давай их делать. Пошли.

— Ишь, деловой какой, — пробурчал Буратино, — даже не даст полюбоваться плодами своей собственной работы.

— Нечем здесь любоваться.

— А вид поверженного врага тебя не тешит?

— Нет, я пожрал бы чего-нибудь лучше, — отвечал Чеснок.

— Ну, пошли, пожрём, — согласился Буратино.

Так и пировали каждый в своём кругу, каждый в своём месте: Буратино и Стакани. И у каждого были свои мысли.

— Лука, а до которого часа работает керосиновая лавка? — спросил Пиноккио.

— До семи, а мы что, керосинку купим? Давно пора, а то надоело на костре готовить.

— Нет, старина, керосинку мы покупать не будем, а вот керосину пару бутылок приобретём.

— А зачем? — удивился Крючок.

— За надом, — ответил за Пиноккио Чеснок и сам тут же спросил: — А, правда, Буратино, зачем?

— Забыл уже? — отвечал Пиноккио вопросом.

Рокко отвёл глаза, и Буратино понял, что его приятель всё помнит.

— Давай, Лука, найди пару бутылок пустых и слетай за керосином. А мы пока есть приготовим.

— Хорошо, — отвечал Крючок.

Он ушёл, и братцы принялись собирать дрова для костра, а Чеснок спросил у Буратино:

— Ты думаешь, это нужно?

— Думаю, да. Понимаешь, Рокко, врага нужно смять, сломать, раздавить, растереть в пыль, чтобы он никогда больше не смог тебе противостоять.

— Для этого нужно сжечь дом Николая?

— Ну, если и не дом, то сарай с конюшней наверняка.

— А кто будет жечь?

— Если не ты, то я. Больше некому. Нас ведь, по сути, только двое. Если ты не можешь этого сделать, то это сделаю я, — твёрдо произнёс Буратино.

— Я могу, только неохота, жалко мне этих людей, мы и так им жизнь подпортили сильно, — говорил Чеснок, хмурясь.

— А кто это начал, мы, что ли?

— Не продолжай, я всё знаю — вынужденная необходимость.

— Именно.

— Ладно, я всё сделаю, — сказал Рокко, — ты голова, я руки.

Он не произнёс больше за вечер ничего и ушёл в ночь, взяв две бутылки керосина и Серджо.