Страница 85 из 100
Утро следующего дня было холодным и ветреным. Пиноккио и Рокко стояли на холме, дрожа от пронизывающего ветра, и глядели на цыганский квартал. Там суетились люди, пожарные и полицейские.
— Говоришь, сгорел сарайчик? — саркастически спросил Пиноккио у своего приятеля и усмехнулся.
Рокко промолчал, он был перепачкан и хмур, ему не хотелось разговаривать.
— Можешь и не отвечать, я и сам всё прекрасно вижу, — продолжал Буратино, глядя вниз.
А ветер приносил запах гари и клочья сырого тяжелого дыма.
— Трупы есть? — опять спросил Буратино после паузы.
— Пока неизвестно, четырёх в больницу увезли, один обгорел сильно, — отвечал Чеснок зло.
— Рокко, не надо эмоций, ради Бога. Я не виноват, что вы спалили половину района. Я просил всего-навсего сжечь конюшню и сарай. Я не просил поджигать девять домов.
— Кто же знал, что они так займутся, ночь ветреная была, — оправдывался Рокко. — А я разве тебе не говорил, что этого не нужно делать, но ты умеешь стоять на своём, — продолжал злиться Чеснок.
— Давай без истерик, дружище. Давай не будем рыдать по невинно убиенным, которых ещё не убили и которых ты ещё недавно собирался перестрелять по одному.
— То перестрелять, а то спалить. Две большие разницы. Тем более про детей речи не было.
— Экий ты щепетильный, — усмехнулся Буратино, — а вот Николай щепетильностью не страдает. Отвалил деньжат и ждёт, пока нам хребты переломают.
— Так Николая и надо было мочить, а не всех цыган огульно. А то весь квартал к дьяволу спалили.
— Может, избирательный метод и более гуманный, — продолжал улыбаться Буратино, — зато тотальный более эффективный.
— Ни черта я не понимаю из твоей тарабарщины, вечно ты из себя умника строишь.
— Не злись, Рокко, не хватало, чтобы мы с тобой поссорились из-за этой ерунды. Это первое, а второе — я рад, что так получилось.
— Ты серьёзно? — спросил Чеснок. — Неужели тебе их не жалко?
— Не-а, а кто они мне?
— Люди.
— Люди, — Буратино презрительно сплюнул, — никакие они не люди, всего-навсего эфемерные субъективные аксессуары моего существования.
— Чего? — не понял Чеснок.
— Унылые декорации спектакля под названием «Я — Пиноккио Джеппетто». Причём декорации только первого акта, к тому же не лучшие декорации.
— Кажись, у тебя температура? — обеспокоенно произнёс Рокко. — Ветер вон какой ледяной.
— Гляди, как они ползают по могильникам своих домов, эти жалкие грязные существа. Рыдают, копошатся, словно черви, надеясь найти в углях то, что не сгорело, вернее, то, что не удалось сжечь мне. Эти люди даже и подумать не могут о том, что это не просто несчастье, а мой гнев, — всё это Буратино говорил с огнём в глазах и маской брезгливого высокомерия на лице. — Ты спрашиваешь, Рокко, не жалко ли мне их? Нет, Рокко, не жалко, как тебе не бывает жалко муравьёв, на которых ты наступаешь, даже не глядя, как тебе не жалко рыб, куриц и коров, которых ты ешь.
— Так то коровы.
— А чем эти лучше? Ничем, Рокко. Это те же самые коровы, только говорящие и строящие дома, которые мы с тобой можем сжечь, если захотим. Мы можем убивать этих людей, если нам этого захочется. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что мы маленькие, даже малюсенькие, но боги. Понимаешь?
— Тебе нужен аспирин, — рассеянно пробормотал Чеснок, — у тебя жар.
— Это тебе, болвану, нужен аспирин. А мне он сейчас не нужен, мой мозг чист и ясен, как никогда, и я чувствую в себе силу. Понимаешь, Чеснок, силу? Да-да, вот здесь, стоя на этом месте, я первый раз почувствовал свою силу.
— Страшно мне от тебя, корешок, — пробормотал Рокко.
— Мне самому страшно. Я даже не мог себе представить, что я так силён. А сила эта проистекает из потери цепей и рамок.
— Буратино, пойдём к врачу, — жалобно произнёс Чеснок. — Может, он тебе таблетку какую даст или укол?
— Рокко, дорогой мой, мораль — это цепь, которая сковывает нас по рукам и ногам. А жалость и сострадание — это рамки, в которых бушует наша сила. Нету морали — нет цепей, нету жалости — нету рамок. Значит, свободен, полная свобода духа и мысли. Некоторые задаются вопросом: тварь я или право имею? Такой вопрос может задать только тварь, не имеющая никаких прав. Понимаешь?
— Нет, может..
— Человек, который имеет право, не отягощён подобными вопросами, он говорит своим друзьям: идите и убивайте, идите и жгите, ни о чём не думайте, все грехи я беру на себя. Вот, к примеру, сжёг ты этот цыганский квартал?
— Да только девять домов и сгорели, — отвечал Рокко, чуть не плача.
— И чёрт с ними. Не кори себя и не мучай. Я, а не ты, сжёг эти дома и этих людей. И не секунды в этом не раскаиваюсь. Ведь я голова, а ты только руки.
Всё это Пиноккио говорил горячо и даже яростно, как будто в нём что-то кипело и клокотало. Рокко глядел на своего приятеля с ужасом, не узнавая его и не понимая, что он говорит. Чеснок был в растерянности, ничего подобного он никогда за своим дружком не замечал, ничего подобного не слышал. И тут вдруг Буратино заговорил абсолютно спокойно и сдержанно, так, как говорил обычно, как говорил всегда:
— Рокко, взгляни, а не Понто это там лазает среди погорельцев?
Чеснок вгляделся в фигуру в светлом костюме и шляпе и узнал в нём журналиста.
— Точно, журналюга.
— Пойдём-ка спросим, как у него дела со статьёй, — сказал Буратино и начал спускаться с холма.
Рокко облегчённо вздохнул, видя, что приятель вернулся в своё нормальное состояние, и стал спускаться вслед за ним.
А Понто тем временем отряхивал светлые свои брюки и бормотал:
— Ну, надо же! Совсем новые штаны, чёрт его дери, этот пожар, чтоб он сгорел.
— Да, штанам кранты, — прокомментировал этот момент Рокко Чеснок, подходя к журналисту.
— Нужно замочить в холодной воде, — посоветовал Буратино.
— Больно вы грамотный, — ответил Понто, — какая, к чёрту, холодная вода, когда это сажа.
— А ты ацетоном попробуй, — в свою очередь посоветовал Рокко.
— Тебя бы ацетоном попробовать, — хамски отвечал репортёр. — Какой, к дьяволу, ацетон, он же краску сожрёт, пятно будет. Советчики тоже мне, ни черта не смыслят, а туда же — советуют. Вы только ноги умеете ломать. Когда мне нужно будет ногу кому-нибудь сломать, я у вас совет обязательно спрошу.
— А чего такой злой? — примирительно спросил Чеснок? — Неужто из-за поганых пятисольдовых штанов расстроился?
— Сам ты пятисольдовый. Этот костюм стоит восемьдесят сольдо. А злой потому, что люди ни черта не смыслят, а советы свои дурацкие дают. Маме своей советы давай, — продолжал злиться журналист, отряхивая штаны.