Страница 65 из 100
— Пойду-ка я отсюда, — продолжал диалог с самим собой Фальконе, нащупывая в кармане монетку. — Пусть синьор Буратино злится, но мне ужас как надо выпить, а не то я умру от своих болезней.
И побрёл он в ближайший кабак, ёжась от холодного ветра. А его благородие тем временем молча терпел, когда палочкой подчинённый соскабливал с него грязь и всё остальное. Он был действительно зол, и после того, как самую крупную грязь с него счистили, подозвал к себе ефрейтора:
— Проверь дом этого самого Фальконе. И быстро, чёрт тебя дери.
— Есть! — отдал честь полицейский и побежал к дому.
Не прошло и пяти минут, как он вернулся и отрапортовал:
— Подлеца нигде нет, а постель ещё тёплая.
— Уйди от меня, — ответил ему его благородие, поджав губы, и чуть не разрыдался.
— Может, устроим этому Фальконе засаду? — робко предложил ефрейтор.
— Вы только досаду можете устроить, а не засаду, — грустно отвечал околоточный. — Да и то, не Фальконе, а мне.
— А с этими что прикажете делать? — не уходил Брассели, указывая на семейку Блонци.
— А то ты, не знаешь? — отмахнулся Стакани. — В клетку обоих.
— А основание? Хулиганство?
— Хулиганство? — даже возмутился околоточный. — Ты на бричку погляди и посчитай, во сколько обойдётся ремонт да два покалеченных полицейских, а мой престиж, наконец. Это что, по-твоему, тянет только на хулиганство⁈
— Тянет на большее.
— Ну, вот и пиши им: умышленный срыв полицейской операции, озверелое сопротивление при задержании, а также нарушение общественного спокойствия.
— Есть, — отдал честь ефрейтор и побежал выполнять.
— Ради Бога, не пиши в рапорте слово «озверелое», я тебя умоляю, — устало крикнул ему вдогонку околоточный и уселся в сломанную бричку. — Боже мой, какие паскудные нюансы сопровождают меня весь день.
* * *
Буратино возвращался довольный. Он прикидывал, сколько денег они заработали на кофе и чуть не прыгал от радости от выходившей суммы. Но когда он дошёл до берлоги, радость моментально покинула его сердце. Пиноккио увидел тело человека, валявшееся на холодном песке. Издалека он не мог рассмотреть, кто это, сердце парня сильно забилось. И юркнув в кусты, что были справа от тропинки, Буратино достал из-под куртки обрез. Старое дерево, ложа и холод ствола успокоили парня и вселили в него некоторую уверенность. Подождав несколько минут, мальчик двинулся к сараю. «Неужели кто-то всё-таки взял контракт Николая, — думал он. — Кто там лежит? Неужто мой корешок Рокко? И где этот чёртов американец Барт?». Все эти вопросы, как пчёлы, роились в голове нашего героя. Буратино подкрался ближе и понял, что на песке лежит не Рокко, а Лука. Парень почувствовал некоторое облегчение. Конечно, жаль было терять дружка Луку, но Рокко было терять просто страшно. «А где же сам Рокко?» — думал Буратино, оглядываясь по сторонам и продолжая волноваться. И тут он услышал какое-то бормотание и глупый сдавленный смех. Пиноккио подошёл к сараю сзади и прислушался, теперь никто не бормотал и не смеялся, было тихо и страшно: ветер шелестел в кустах да бездыханное тело лежало на песке, одинокое, да волны, да крик одинокой чайки. И всё.
И вдруг прямо за спиной кто-то зашуршал песком. Наш герой резко обернулся и краем глаза, боковым зрением, заметил силуэт, даже не разглядев как следует, кто это. Буратино выстрелил. И растерялся, потому что не услышал грохота выстрела, его слух потревожил только сухой щелчок осечки, а потом ругань:
— Идиот, — выдохнул Барт Конти, закрутил головой и ослабил галстук. — Ты что, совсем ополоумел? Ты что в своих палишь?
— Где Рокко? — сухо спросил Буратино.
— Эй, Чеснок! — крикнул Конти. — Покажись, а то твой псих-приятель чуть меня не завалил.
Из-за угла, весело улыбаясь, появился Рокко:
— Брат Буратино, — Рокко раскинул руки и радостно обнял друга, как будто не видел его целый год.
— Что с Лукой? — спросил Буратино, освобождаясь от объятий, и тут же всё понял сам, узнал запах, который исходил от Чеснока. Этот запах наш герой знал с самого рождения. Так вонял его отец.
— С Лукой? — переспросил Чеснок, улыбаясь. — С Лукой всё в порядке, заблевал всё вокруг и свалился, слабак.
— А ты, значит, сильный парень? — зло спросил Пиноккио.
— Эй, Барт, я же тебе говорил, что он будет злиться, — сказал Чеснок.
— Не будет, — донеслось из-за угла сарая, и оттуда появился Конти с жестяной банкой в руке, которую он протянул Буратино.
— Что это? — спросил парень.
— Напиток настоящих мужчин, — улыбнулся Барт, — ямайский ром.
— Спасибо, — сухо отблагодарил Буратино, — но сегодня у нас много дел.
— Да брось, не ломайся, как девочка. Погляди на Рокко, настоящий мужик.
— Настоящий дурак, — ответил Буратино и, не взяв жестянки, пошёл к морю, на ходу перезарядив обрез.
— Да ладно тебе, Буратино. Не злись. Подумаешь, выпили чуть-чуть, чисто за знакомство, — плёлся сзади Рокко. — Ой, я, кажется, упал!
— Чуть-чуть? — спросил Буратино, оборачиваясь. Он глядел, как Чеснок поднимается с песка и даже не собирался ему помочь. — Посмотри на себя. На кого ты похож? А говоришь, чуть-чуть.
— Через полчаса я буду, как стекло, — пообещал Чеснок.
— А этот? — Буратино кивнул в сторону Луки.
— И этого в чувство приведу.
— Ну-ну, — недоверчиво произнёс Буратино и стал собирать ветки для костра.
— А я вижу, ты дисциплину держишь! — восхищённо произнёс Барт и тоже стал собирать хворост.
— Момент больно суровый, — объяснил дисциплину Буратино, не веря в восхищение Конти. — Сейчас не время расслабляться.
— Согласен, — нахмурился Барт, — моя вина. Не мог предположить, что ребята такие слабенькие. Выпили-то по капельке.
«Врёшь, гад, — не поверил Буратино, — всё врёшь. Обо всём ты подумал, не надо овечкой прикидываться невинной, я тебе не Рокко и не Лука».
А тем временем Рокко, пыхтя, тащил бездыханное тело приятеля к морю, приговаривая:
— Никогда не мог подумать, что ты, Лука, такой тяжёлый.
Буратино покосился на них, а потом спросил у Барта:
— А о чём вы тут разговаривали?
— Да ни о чём особенно, я ребятам об Америке рассказывал.
— А что они рассказывали вам? — не отставал Пиноккио.
— Рассказывали о ситуации в городе да о делах ваших.
— А о кофе говорили? — спросил Буратино прямо в лоб.
— Говорили что-то, — отвечал Бартоломео, — но я толком не разобрал, вон они какие, — он улыбнулся, — языками-то еле ворочают.