Страница 62 из 100
— Молчи, дурень, мешаешь думать, — отмахнулся околоточный. Пару секунд подумав, он продолжил: — А кому, ты говоришь, принадлежит эта шляпа?
— Не могу сказать наверняка, но, по-моему, это шляпа Джузеппе Фальконе.
— А кто он по профессии?
— А профессия у него самая простая, он забулдыга, — сказал ефрейтор Брассели.
Околоточный энергично прыгнул в бричку, и в его глазах появился огонь надежды.
— Домой гони, — приказал он полицейскому, сидевшему на козлах, а ефрейтору: — Готовьтесь, через час буду в околотке, поедем брать Фальконе.
* * *
Море было тихим, небо низким, туман густым, а утро холодным. Мальчишки спали в сарае, укрывшись старыми одеялами и укутавшись в солому. Они страшно устали за эту ночь, плаванье на лодках и таскание мешков не даётся легко. Поэтому пацаны спали крепко и не слышали, как дверь сарайчика приоткрылась и в помещение вошёл модно одетый широкоплечий и высокий мужчина лет тридцати. На нём был дорогой пиджак в полоску и модная соломенная шляпа. Мужчина остановился на пороге, привыкая к полумраку и разглядывая спящих ребят. Разглядев их как следует, он подошёл к Буратино и тихонько тронул его за ногу.
— Что? — сразу проснулся Пиноккио. — Что надо, ты кто такой?
— А ну, отвали, гад! — тут же крикнул проснувшийся Чеснок и звонко щёлкнул взведённым курком. — Встал, быстро! Отошёл к стене!
Мужчина послушно поднялся во весь рост и послушно отошёл к стене. Облокотившись на стену, он закурил папиросу и, улыбнувшись, произнёс:
— Тихо-тихо, Рокко Чеснок, не застрели друга.
Рокко вскочил на ноги и, держа незнакомца на прицеле, сказал:
— «Друг», а ну-ка расстегни-ка пиджачок. И без фокусов.
Мужчина послушно расстегнул пиджак, и пацаны увидели за поясом у него нож.
— Лука, — произнёс Чеснок, — забери у него швайку.
— Ладно, хватит, — сказал незнакомец, опуская руки и застёгивая пиджак. — Я от Томазо. Меня зовут Бартоломео Конти, для друзей просто Барт.
— Красивое имя, — неотрывно глядя на Барта, произнёс Пиноккио.
— А я о тебе слышал, Конти, — сказал Рокко, пряча обрез под куртку.
— Я о вас тоже, ребятки, особенно в последнее время, — Барт усмехнулся.
— А почему вас так интересно зовут? — спросил Пиноккио. — У нас здесь таких имён нету.
— Я долгое время жил в Нью-Йорке, там меня звали именно так, привык.
— Понятно, синьор Бартоломео. Позвольте полюбопытствовать, что заставило вас оттуда уехать?
— Неприятности по службе, — ответил Барт и криво усмехнулся. — И вообще, давай-ка закончим этот допрос, парень. Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы, а для того, чтобы за вами присмотреть.
— Присмотреть? — спросил Пиноккио, чувствуя, что этот Барт нравится ему всё меньше и меньше.
— Я не так выразился, — тут же поправил тот. — Я имел в виду помочь вам, пока у вас трудные времена.
— А-а, понятно, — сказал Буратино и ощутил, как пронзительно смотрят на него жгучие и одновременно холодные глаза этого субъекта. — Надеюсь, мы будем друзьями.
— Как Бог даст, — уклончиво ответил Конти и белозубо улыбнулся. — А кофейка у вас, ребята, нету? А то на улице погода ужас какая, до костей продрог.
— Кофейка у нас хоть упейся, — обрадовано сообщил Лука, но Буратино зыркнул на него так, что он тут же добавил: — у меня целый карман, только смолоть нужно.
— Ну что ж, давайте завтракать и привыкать друг к другу, — предложил Конти. — Гони сюда свой кофе, я научу тебя молоть его на камнях.
И дело закипело. Признаться, этот самый Барт был ловкий парень. Он тут же развёл костёр, послал Крючка за едой, проворно смолол кофе при помощи двух больших булыжников и здорово его сварил в консервной банке. При всём при этом он остроумно шутил, знал кучу всяких прибауток и даже немного подтрунивал над пацанами. И уже вскоре казался всем своим в доску. Не прошло и часа, как этот ловкач расположил к себе и Рокко, и Крючка. Только Буратино был осторожен и внимателен. Он, конечно, хохотал над шутками Барта, восхищался его умением что-либо делать, но ни на секунду ему не доверял. Ещё и злился, видя, что его друзья без ума от нового знакомого.
После завтрака Барт спросил у ребят:
— А у вас есть какие-нибудь дела, или мы будем целыми днями отдыхать?
— Есть, — сказал Буратино, опередив и Луку, и Чеснока, которые тоже хотели что-то сказать, — но несущественные.
— А что за дела? — поинтересовался Конти. — Если не секрет, конечно.
— Не секрет, конечно, — ответил Буратино, — но вряд ли вас это заинтересует, так, ерунда всякая.
— Ладно, — сказал Барт, — тогда будем отдыхать.
— Отдыхайте, а я отлучусь ненадолго, — Буратино поднялся на ноги. — Скоро вернусь.
— Я пойду с тобой, — тоже вскочил Конти.
— Нет, благодарю вас, боюсь, что вы будете привлекать внимание, слишком модный у вас пиджак.
— Томазо попросил меня сделать всё, чтобы с ваших голов не упал ни один волос. И он будет недоволен, если с тобой что-нибудь случится, — настаивал Бартоломео.
— Ничего со мной не случится, — ответил Буратино, — тем более что и Рокко нуждается в охране не меньше моего.
— Ну, у Рокко есть обрез, — возразил Конти, — он может за себя постоять.
— Я возьму обрез с собой. Надеюсь, что тоже могу за себя постоять.
— Ну что ж, — вздохнул Барт, — мне будет не в чем себя упрекнуть, если что-нибудь случится.
И Буратино почувствовал в его голосе нотки раздражения, но не стал придавать этому значения. Он взял у Рокко обрез, а заодно и куртку и пошёл по делам. Пошёл, а сам думал: «Навязчивый он какой-то, этот Конти. Уж больно рьяно он относится к своим обязанностям. Да и про кофе почему-то спрашивает. Неужто и слух уже по городу пошёл? Надо быть с ним поосторожнее, он человек опасный, хитрый. Да и глупо было бы думать, что Томазо Рыбак пришлёт какого-нибудь олуха». Так размышлял наш герой, пока не добрался до нужного ему места.
Синьор ювелир Вайман уже попил кофе, но ещё зевал, когда шёл открывать дверь своей лавочки. Утро, по его мнению, было таким, от которого ничего хорошего ожидать не приходится. И у синьора Ваймана был большой соблазн поваляться в тёплой постели, но людей его профессии отличает необыкновенная преданность своему делу. И, несмотря на все ужасы погоды, синьор ювелир шёл, скрипя своим ревматизмом, открывать дверь магазина. Если бы он знал, кто ожидает его за дверью, скорее всего, синьор Вайман наплевал бы на преданность своему делу. Но он не знал.