Страница 60 из 100
— Что это он там делает? — спросил Стакани.
— Пишет, — ответил один из полицейских.
— Вижу, что пишет. А что он пишет?
— Не могу знать.
— Не могу знать, — передразнил подчинённого синьор Стакани. — А что ты вообще можешь знать? — и, уже обращаясь к журналисту, околоточный крикнул: — Эй, ты! Ты что там пишешь?
— Отвали, — коротко ответил рыцарь пера и блокнота, что было весьма смело с его стороны.
— Что такое? — удивился Стакани такой смелости и сделал несколько шагов в сторону журналиста, причём передвигался он очень широко расставив ноги и держа руки в боки, полагая, что такая манера передвижения является наиболее угрожающей. — Ты что сказал, осёл?
Журналист оторвался от рисунка, чтобы взглянуть на околоточного. И, не найдя в его манере двигаться ничего угрожающего, нагло заметил:
— Осёл твой папа.
— Мой папа? — даже с некоторым удовлетворением переспросил Стакани. — Вот так, да? А ты тогда кто?
— Не твоё собачье дело, — ответил журналист и снова принялся за рисунок.
— Ага. Ага, значит не моё собачье дело. Ага! — распалялся околоточный.
— Ага-ага — коровья нога, — продолжал борзеть журналист, явно провоцируя конфликт.
И он своего добился, так как эта самая коровья нога была той самой каплей, которая переполнила чашу терпения околоточного.
— А ну повтори, что ты сказал, — с угрозой произнёс он.
— Пожалуйста, — повторил Понто. — Ага-ага — коровья нога. Что, съел?
— А ну-ка, ещё раз, — попросил полицейский.
— Ради Бога, ага-ага — коровья нога.
— Ты на что намекаешь, подонок? — спросил синьор Стакани, делая ещё два угрожающих шага и отбрасывая пустую бутылку в сторону.
— Я? — удивился журналист. Он, в общем-то, ни на что не намекал, но если полицейский ставил вопрос таким образом.. — На то, что ты — рыба безрогая.
— В каком смысле, рыба безрогая? — уязвлённый в самое сердце, спросил Стакани.
— Да в прямом. Рыба. — Понто кистью руки изобразил очень гибкую рыбку, без рогов, для изображения рогов журналист употребил карандаш и указательный палец левой руки, приставив всё это к своим ушам. И при этом он скорчил мерзкую физиономию и произнёс: — Бе-е.
— Ах, ты.. — только и смог произнести околоточный.
К нему подбежал ефрейтор Брассели и предложил:
— Может, его в клетку?
— Не-ет, — покачал головой околоточный.
— Тогда в воду?
— Не-ет, — отодвигая подчинённого, произнёс синьор Стакани. — Я сам с ним разберусь, лично.
С этими словами он двинулся в сторону журналиста, засучивая рукава служебного кителя.
— Ой, только не надо вот этого, — с презрением заявил журналист, пряча блокнот со схематическим изображением голой девки в карман. — Не надо, а то ведь я тебе всю морду набью.
— Я кавалерист, — предупредил Стакани, и это в его устах прозвучало угрожающе.
— Ой, только не надо вот этого, кавалерист он, видите ли, — отвечал Понто, принимая стойку профессионального циркового борца. — Видал я таких кавалеристов.
— Ах, видал, значит? — спросил Стакани.
— Да, видал, — отвечал Понто.
— И много видал?
— Тысячу.
— Ах, тысячу?
— Да, тысячу.
— Прямо так и тысячу? — не унимался Стакани, подходя ближе.
— Да уж не меньше, — не сдавался журналист.
И тут эти два титана сблизились на расстояние удара. Сблизились и стали делать движения, которые, как они оба полагали, могли напугать противника или хотя бы ввести его в заблуждение.
Понто, согнув ноги в коленях, согнулся и сам, выставив руки вперёд. При этом он шумно сопел, полагая, что дышит по системе древних китайцев, о которых читал в журнале. Также он полагал, что именно это сопение должно почему-то сделать его неуязвимым. Он улыбался, осознавая свою скорую победу.
А Стакани, опять широко раскорячив ноги, стоял себе, как скала, по-боксёрски собрав кулаки. Он подбадривал себя случаем, который произошёл с ним в армии, когда на манёврах он по ошибке застрелил лошадь поверяющего офицера, спьяну приняв её за оленя. Вот и теперь его благородие повторял никому не понятную для присутствующих фразу:
— Как оленя! Вот увидите, я его сделаю, как того самого оленя!
Полицейские с любопытством наблюдали эту забавную картину, ожидая, чем всё это кончится и кто победит.
Сопящий журналист выглядел немного предпочтительней раскорячившегося околоточного. И поэтому, из корпоративной солидарности, парочка полицейских подошла к месту сражения поближе, чтобы в любую секунду прийти на помощь начальнику.
И вот, наконец, бой начался. Его благородие сделал вперёд шаг, шаг безрассудно смелый, и оказался в зоне прямого удара, чем не преминул воспользоваться журналист. Он обеими руками толкнул полицейского в грудь. Надо признаться, толчок был так себе, не сильный. Но попробуйте сами устоять на ногах, если между вашими ногами расстояние метр и перед этим вы выпили бутылку коньяка. Естественно, околоточный не устоял, он плашмя шлёпнулся на землю, вернее, в грязь, что была прямо сзади него. Его форменный головной убор отлетел в сторону, но офицер полиции должен даже в такой ситуации сохранять присутствие духа, и синьор Стакани его сохранил.
— Стоять! — крикнул он подчинённым, которые были уже готовы навалиться на представителя демократической печати. — Я сам.
Полицейские послушно заняли свои места.
— Ах, ты, значит, вот как? — с угрозой произнёс его благородие.
— Да, так, — не испугался Понто.
— Вот так, да?
— Да.
— Ну, тогда запомни, это не считается, — заявил околоточный, вставая и принимая обычную для себя боевую позу.
— Почему это? — удивился Понто.
— Потому что я сам упал, ноги заплелись, — соврал околоточный, чтобы поднять престиж в глазах подчинённых.
— Ладно, — по-рыцарски согласился журналист, дыша китайской дыхательной гимнастикой. — Тогда продолжим.
— Продолжим.
— Продолжай, — подзадорил Понто.
— Продолжу, — раззадоривался околоточный.
— Ну, продолжай.
— Ну, продолжу, — сказав это, его благородие нанёс сокрушительный удар в челюсть противника, но, к его глубочайшему сожалению, вышеназванная челюсть оказалась немного не там, куда он нанёс удар.
А так как этот самый удар был необыкновенной силы, и на его пути не встретилось никакой преграды, то нетрудно догадаться, что околоточный, сделав пируэт, опять шлёпнулся. Но на этот раз не в грязь, а на землю, причём слишком близко к открытой двери контейнера, рядом с которым разворачивалась битва. Настолько близко, что открытая дверь контейнера открылась ещё больше, а околоточный схватился за голову с воплем: