Переломный год

Первый — август сорок первого, в составе передового отряда четырнадцатой танковой дивизии. Тогда Хартман был оберстлейтенантом, командиром передового моторизованного полка. Они вошли в город двадцатого августа, в полдень, через северный въезд, без боя — последние советские части ушли за двенадцать часов до этого, бросив на станции эшелон с зерном, который немцы не сожгли, а отправили в тыл, в Германию. Тогда город был жив: на улицах были люди, не толпы, но и не пустошь, лавки кое-где торговали, водопровод работал, электричество шло. На центральной площади стоял советский памятник, бронзовый, в три натуральных роста, который Хартман увидел и которому отдал распоряжение не трогать. Памятник стоял до декабря, когда его сняли и переплавили на медь для рейхстеплоэнергоцентра.

Тогда у Хартмана была другая задача: организовать оккупационную администрацию, наладить хозяйство, обеспечить производство марганца. В этом подвале он сидел сорок первой осенью и проектировал график вывоза руды на запад. По его проекту, к концу сорок второго Никополь должен был дать рейху двести двадцать тысяч тонн товарного марганца. Дал двести тридцать восемь. Хартман был доволен этой цифрой и до сих пор её помнил, как помнят люди свои школьные оценки.

Второй раз — декабрь сорок первого, после переворота. Хартман к тому моменту был на новой должности, в семнадцатой армии Манштейна, и приехал в Никополь только на неделю, на инспекцию, по поручению нового канцлера Бека. Бек требовал у командиров прифронтовых тыловых районов точных отчётов о работе промышленности и сырьевой базы, и Хартман объезжал восемь городов, составляя сводки. Никополь среди этих восьми стоял отдельно: марганец был не просто сырьём, а тем сырьём, без которого вся бронетанковая программа рейха не существовала. Хартман в той инспекции сидел в этом же кабинете, на том же стуле, и читал доклады местного администратора Кропотта, и понимал, что Никополь — это не город, а машина по добыче и переработке металла, и что любая судьба этого города зависит не от его жителей, а от того, что происходит в трёх тысячах километрах к северу и западу — на фронте, в ставке, в кабинетах.

Сейчас, в мае сорок третьего, он сидел в этом же подвале в третий раз. Только сейчас он не вошёл — он уходил. Не наступал — отступал. Не строил — взрывал. И не оставлял — увозил, всё, что можно было увезти, всё, что нельзя — взорвал. Шахты, цеха, склады, рудничные посёлки — всё это было либо разрушено, либо вывезено. Город будет передан советам пустым, как передают противнику ремонтированный корабль, с которого снято всё ценное оборудование. Только корпус.

«Каждый раз с другой задачей», — подумал Хартман. — «Первый — наступление. Второй — оборона. Третий — отход».

И добавил про себя: «А четвёртый раз будет где-нибудь у Кривого Рога. И там тоже — отход. Только не из города, а из позиции. И не от наступления, а от уже состоявшегося отступления».

В дверь снова постучали. Связной — рядовой лет восемнадцати, в очках без одной дужки (правая дужка примотана проволокой), с пакетом в руке.

— Господин оберст. Радиошифровка из штаба группы «Юг».

— Дайте.

Хартман взял пакет, разрезал шнурок ножом. Внутри — листок, машинопись.

«Оберсту Хартману, командиру арьергарда никопольского сектора. По получении подтверждения о прохождении тыловой колонны через переправу у Александровска (ожидается к двадцати трём часам первого мая) — взорвать мосты через рукав Днепра не позднее двух часов второго мая. По выполнении — отходить на Кривой Рог по маршруту, согласованному с подполковником Штормом. Прибыть к шестнадцати ноль-ноль третьего мая. Командующий семнадцатой армией генерал-полковник фон Клейст».

Хартман прочёл. Дочитал.

Двадцать три часа первого мая — это сегодня, через двенадцать часов. Если тыловая колонна пройдёт переправу у Александровска вовремя, мосты можно взрывать. Если не пройдёт — придётся ждать.

Он сложил листок, убрал в нагрудный карман кителя. Посмотрел на связного, которому ещё не успел кивнуть на выход.

— Связной.

— Я.

— Принесите кофе. Горячий, не вчерашний.

— Будет.

Связной вышел.

Хартман снова посмотрел на карту. На карту с пятью почерками. На пятый почерк, свой собственный, серый карандаш, последняя пометка — стрелка с надписью «вых» и датой «2.V.43, 02:00».

В тринадцать часов сорок минут советская артиллерия отстрелялась по позициям его арьергарда.

Хартман услышал её — не как услышал бы прямой удар, а как услышал бы человек в подвале на глубине пять метров: глухие, неравномерные толчки, шедшие с поверхности и передававшиеся через грунт. Лампа на столе закачалась, кружка с кофе подпрыгнула на полсантиметра. Хартман остался сидеть.

Через две минуты прибежал капитан Ленц — командир пехотного батальона, державшего позиции на набережной. Лицо в копоти, шинель порванная на правом плече, в правой руке полевой телефон, провод тянется за ним.

— Господин оберст. Артиллерийский удар. Двадцать четыре ствола, гаубицы калибра сто двадцать два миллиметра. Десять снарядов на ствол. Двести сорок снарядов на наш сектор за восемь минут. Двое убитых, четверо раненых. Один пулемёт уничтожен.

— Огневые точки противника?

— Не видели. Стреляли с закрытых позиций. По нашим радиоперехватам — батарея третьей или четвёртой гвардейской артиллерийской дивизии, командует капитан, фамилия Джугашвили или Джакобашвили, кавказская какая-то.

Хартман поднял брови. Не показывая, что услышал.

— Что фамилия. Дальше?

— Дальше — стрельба прекратилась. Возможно, пристрелка, возможно — предупреждение. Я приказал убитых унести, раненых эвакуировать вглубь, посты сменить. Жду указаний.

— Указания прежние. До двух часов ночи держать. Если повторят стрельбу — отходить с позиций по запасным линиям, не теряя людей. Главное — мосты целы до сигнала.

— Понял.

Ленц козырнул и пошёл к выходу. Хартман окликнул:

— Ленц.

— Слушаю.

— Что у нас в подвале по продовольствию?

— Кофе суррогатный — два мешка. Хлеб — три булки. Сахар — нет. Шнапс… — Ленц сделал паузу. — Шнапс есть один.

— Один?

— Бутылка. Голландская, ячменная. Нашёл сапёр Шёфер в винном погребе бывшего ресторана «Аист» во время обхода. Принёс. Положил на склад. По правилам — алкоголь на службе запрещён.

Хартман посмотрел на Ленца. По правилам — запрещён. По уставу — конфискован. По армейской традиции — выпивается с командиром перед взрывом мостов, не раньше.

— Принесите бутылку.