Страница 69 из 93
— Господин оберст?
— Сюда. И два стакана.
Ленц помедлил. Потом козырнул.
— Будет сделано.
Через десять минут связной принёс на подносе бутылку и два конторских стакана из стекла — тех, что стояли в этом подвале с двадцатых годов на конторской стойке для воды. Поставил на стол. Вышел.
Хартман открыл бутылку, налил половину каждому стакану. Сел. Жидкость в стакане была светло-янтарная, ровная, с тем особым тяжёлым отблеском, который бывает только у настоящего ячменного шнапса, выдержанного больше пяти лет. Хартман понюхал — запах был чистый, без чёрного хлеба, без подмеса.
Сидел минуту, не пил.
Потом поднял стакан, посмотрел на него на свет лампы. Сказал — не Ленцу, который уже вышел, и не связному, который тоже вышел, а самому себе, в полутёмном кабинете, с картой пяти почерков на стене:
— За тех, кто здесь был раньше.
Выпил в один глоток. Поставил стакан. Подождал тридцать секунд, пока тепло разойдётся по груди. Потом налил второй раз — на четверть, не больше — и оставил его на столе нетронутым.
В этот вечер ему ещё предстояло работать.
В шестнадцать часов поступила вторая шифровка — на этот раз короткая, в одну строку, от подполковника Шторма: «Тыловая колонна прошла Александровск в пятнадцать часов сорок минут. Опережение графика — один час двадцать минут. Действуйте по плану».
Хартман прочёл, кивнул сам себе. Передал шифровку Райссу через связного, без слов. Райсс получил, понял.
С шестнадцати тридцати до двадцати одного часа всё шло по расписанию.
В шестнадцать тридцать связисты получили подтверждение от штаба группы «Юг» о приёме доклада. В семнадцать рота сапёров проверила в последний раз все заряды на трёх мостах: шесть зарядов на каждом мосту, дублирующая система зажигания, два независимых кабеля до командного пункта Райсса — один основной, один резервный, на случай, если основной перебьёт осколком. В восемнадцать командиры пехотных рот доложили: позиции готовы к отходу, личный состав в полном комплекте (за вычетом дневных потерь), боезапас распределён, тяжёлое вооружение свёрнуто. Только зенитки оставались на позициях — их сворачивали в последнюю очередь.
В девятнадцать Хартман поужинал в одиночестве: горячий кофе — нормальный, не суррогат, связной нашёл где-то полпачки настоящего, видимо реквизированного у одного из эвакуированных гражданских, — хлеб, кусок твёрдого сыра. Ел медленно. Раз в две-три минуты слышал глухой удар где-то в городе: советская артиллерия пристреливалась к новым целям, не его сектор, или взрывали что-нибудь сапёры в одной из соседних рот. Хартман не отвлекался: пристрелка — это ещё не атака, а взрывали свои, без его команды значит — по согласованному графику.
В двадцать один за окном подвала — там, где раньше было окно, прорезанное на уровень тротуара, а сейчас открытое окошко с разбитым стеклом — стемнело окончательно. Хартман выключил верхний свет, оставив только настольную лампу. Через окошко тянуло прохладным ночным воздухом, с тем особым украинским запахом весенней степи, который Хартман помнил со своей первой осени в этом городе: запах травы, земли, прибавки полыни.
В двадцать один тридцать связной принёс шифровку — последнюю на этот вечер. Хартман прочёл: «Подтверждение готовности к подрыву получить от арьергарда не позднее двадцати трёх часов первого мая. По получении — действия по утверждённому графику. Гальдер».
Подпись «Гальдер» под шифровкой на этом фронте была не нормальным делом. Шифровки обычно подписывались командующим группой «Юг» или начальником штаба группы. Гальдер подписывался лично только в случаях, когда дело шло о решении, которое начальник Генерального штаба брал на свою ответственность. Хартман понял: это было то самое решение, о котором он слышал в марте, о том, что подрыв шахт и взрыв мостов идут только по письменной команде Гальдера. Команда уже отдана — в начале апреля, когда взрывали шахты. Сейчас Гальдер просто подтверждает, что отдана и для мостов.
Хартман написал ответ на оборотной стороне той же шифровки: «Готов. Хартман». Передал связному. Связной вышел.
К двадцати двум всё было готово. Хартман остался в подвале один — связисты ушли спать на четыре часа (он отпустил их по очереди, потому что им утром предстояло работать в машинах на маршруте отхода). Райсс сидел на командном пункте подрыва, у рубильника, в трёхстах метрах от Хартмана. Ленц был на позициях.
В двадцать два часа Хартман налил себе второй стакан шнапса — тот, что оставил на четверть, — и выпил. Стало теплее, не от шнапса (его было мало для согрева), а от того, что он закрыл одну часть дела и переходил к другой.
К следующей — последней.
Он сидел в темноте подвала и думал о Ноймане.
Не специально — это было то, что приходит в голову само, когда работа сделана и есть полчаса до следующего этапа, и когда выпит стакан шнапса, и когда на стене висит карта с пятью почерками. Нойман был на этой карте — третьим почерком, чёрным, аккуратным, с длинными хвостами. Нойман был в Никополе зимой сорок первого, после Хартмана. И Нойман, как Хартман сейчас, тогда сидел в этом подвале, читал доклады, писал отчёты, ходил к карте, считал.
С Нойманом Хартман познакомился в сорок первом, в феврале, когда оба были оберстлейтенантами в одной танковой дивизии: Нойман по штабной линии, Хартман по моторизованной. С тех пор их пути расходились и сходились раз семь — на учениях в Польше, в Минске в июле сорок первого, на Березине в ноябре, в Смоленске в декабре (на короткой встрече, час, чай и схема обороны), в Орше в марте сорок второго, в Никополе во время инспекции Ноймана в апреле, на Двине в сентябре. Последний раз они виделись зимой сорок второго — двадцать первого декабря, когда Нойман с остатками сто шестьдесят седьмой пехотной выходил с плацдарма через Днепр, и Хартман, командуя там арьергардом, держал переправу.
Хартман помнил, как тогда — двадцать первого декабря, ночью, под морозом минус восемнадцать — Нойман прошёл по понтонному мосту последним из боевой группы. Кружка с прошлогоднего плацдарма была в боковом кармане шинели Ноймана. Хартман видел её рукоятку, торчащую из кармана. Не спросил. Нойман не сказал.
Перед тем как уйти на левый берег, Нойман остановился рядом с Хартманом, пожал ему руку — не как пожимают руку при прощании на войне, формально, а как пожимают, когда оба знают, что встречаются в последний раз. Сказал:
— До свидания, Хартман. Если мы увидимся снова — будем в плохом положении. Если не увидимся — значит, у нас обоих всё пошло так, как надо.