Переломный год

Глава 24 Арьергард

Первого мая в одиннадцать утра оберст Альфред Хартман сидел в подвале здания, в котором до тридцать девятого года располагалось отделение «Никопольского кредитного товарищества», после тридцать девятого — районный отдел Госбанка СССР, а с августа сорок первого по апрель сорок третьего — финансовая часть немецкой оккупационной администрации Никопольского района. Был этот подвал, в отличие от наземных этажей, цел: верхние два этажа в феврале сорок третьего были разобраны на дрова и стройматериалы, потому что немецкий гарнизон, готовясь к эвакуации, разбирал всё, что мог использовать, оставляя противнику только стены и фундаменты. Подвал не разобрали по двум причинам: в нём была единственная исправная во всём квартале голландская печь, которая ставилась ещё купцом Розенбергом в восьмом году, и в нём же был сейф фирмы «Чубба и сын» — английский, тысяча девятьсот тринадцатого года, четырёхдверный, с двумя замками и часовым механизмом, который немцы за полтора года так и не научились открывать; Хартман подозревал, что внутри сейфа что-то лежит, потому что иначе зачем бы советы потратили на бронированную дверь столько труда. Что именно — он не знал и не собирался узнавать.

Подвал был длинный, узкий, с двумя помещениями: первое — бывшая операционная (приёмное окно с решёткой, конторская стойка, скамья для очереди), второе — задний кабинет, где сейчас стоял хартмановский командный пункт. В первом помещении сидели два связиста и работала рация. Во втором — Хартман один: при нём стол, на столе карта города и кружка кофе, на стене — два листка приказа, один полевой телефон и одна керосиновая лампа.

И ещё на стене — карта.

Карта эта была немецкая, военная, выпуска августа сорок первого года, масштаба один к двадцати тысячам, с пометками четырёх или пяти штабов, пользовавшихся ею с момента взятия города. Карту никто не снимал, потому что новая карта стоила времени, а времени у никопольских штабов всегда не хватало. И поэтому карта висела, и на ней поверх первоначальных немецких обозначений ложились пометки разных лет, разных рук, разных оттенков карандаша.

Хартман узнавал почерки.

Самые ранние пометки — августовские сорок первого, фиолетовым карандашом, с тонким, прямым нажимом — принадлежали майору Брандту, который тогда командовал захватом города и через две недели был переведён под Полтаву, где погиб от снаряда в октябре. После Брандта — пометки сорок первой осени, синим карандашом, толстым, с уклоном вправо, — это были его собственные, Хартмана: с октября по декабрь сорок первого он сидел в этом же подвале, в этом же кабинете, в той же должности, что и сейчас. Только тогда город был свой, только что взятый, и его задача была не уйти, а удержать.

Третий почерк — карандашом средней толщины, чёрный, аккуратный, с длинными хвостами на буквах «г», «у», «р» — был почерк Ноймана. Нойман сидел здесь зимой сорок первого, после того как Хартмана перевели в группу «Север». Нойман отметил на карте линии немецких передовых постов, координаты складов, расположение лазарета. Хартман видел эти отметки и помнил Ноймана так, как помнят человека, с которым шёл через ту же грязь, через те же поражения — Минск, Березина, Смоленск, Орша, плацдарм, эвакуация. Нойман в марте сорок третьего был на новом фронте, в группе «Север», и кружку с прошлогоднего плацдарма он, по последним сведениям, всё ещё носил с собой.

Четвёртый почерк — мелкий, с давлением, чёрный, с уклоном влево — Хартман не узнавал. Какой-то штабной из сорок второго, прошедший через этот кабинет в его отсутствие. Имени Хартман не помнил.

Пятый — последний, свежий, серым карандашом, с теми чёткими, без украшений, штрихами, какие бывают у молодых офицеров, окончивших училище в сорок втором, — был его собственный, недельной давности. Хартман прибыл в Никополь двадцать четвёртого апреля и сразу же отметил на карте новые линии советского наступления, по разведсводкам Гелена. Стрелки, прорывы, ожидаемые направления. К сегодняшнему утру половина этих стрелок реализовалась.

Он встал, подошёл к карте, провёл пальцем по своему свежему карандашу. Восточная окраина города — сейчас в руках советов. Центр — в руках советов. Западные кварталы у обрыва — тоже. Северная набережная, длиной около километра, — в его руках, последняя позиция: три моста, две роты пехоты, три зенитки, рота сапёров с шестьюдесятью килограммами взрывчатки и кабелями длиной четыреста метров. До двух часов ночи второго мая. Потом — уходить.

В подвал вошёл гауптман Райсс, сапёр, начальник подрыва.

Хартман узнал его шаги ещё до того, как тот появился в проёме, — короткие, частые, специфические шаги человека, который много лет ходит по сапёрному снаряжению и привык к узким проходам между ящиками. Райсс был тридцати семи лет, австриец из Линца, в довоенной жизни горный инженер, в Никополе с марта сорок третьего, после того как пробыл двенадцать дней на рудниках, помогая подполковнику Шторму взрывать шахты. На правой руке Райсса не было среднего пальца — потерял в подрыве шахты номер семь четыре недели назад, когда заряд преждевременно сработал на установке. Палец у Райсса был ампутирован полевым хирургом без обезболивающего, и Райсс об этом не говорил, и Хартман не спрашивал.

— Господин оберст.

— Райсс.

— Подрыв мостов готов. Три моста, шесть зарядов на каждый — две стойки опор, четыре пролёта. Кабели уложены до командного пункта. Сигнал — по моему рубильнику.

— Время — два часа ноль одну минуту.

— В два часа ноль одну минуту.

— Не раньше.

— Не раньше.

Хартман кивнул. Райсс не уходил.

— Что-то ещё, Райсс?

— Сапёры спрашивают. Если советы нажмут до двух часов — что делать.

— Если нажмут серьёзно — Райсс взрывает по моей команде, в любое время. Если нажмут несерьёзно — держим до двух часов одной минуты.

— Понял.

— Это не должно быть преждевременным. Каждая минута на этих мостах — десять минут для машин из Никополя до Кривого Рога. По всему отходу за нами движется тыловая колонна — четыреста машин, двенадцать тысяч человек, плюс гражданские эвакуированные. Мосты держим до последнего.

— Я понимаю.

Райсс козырнул и вышел. Хартман остался один.

Он сел обратно за стол. Кружка кофе на столе — суррогат, как у всех немецких офицеров на третий год войны, — остыла. Хартман отпил холодного, не поморщившись. Допил.

Никополь — третий раз в его жизни.