Страница 61 из 93
В блиндаже было сухо — сапёры за ночь подняли пол на два дюйма выше, на брёвнах, и постлали доски. На стене висел немецкий плакат — мобилизационный, с орлом и буквами «Standhalten!» — «Держись!», — который Дроздов снимать не приказал, потому что подумал: пусть висит. Иногда напоминать самому себе, что и противник пишет на плакатах одно и то же, — не вредно.
Он подошёл ко входу. Открыл дверь. Стоял на пороге и смотрел.
Степь перед ним была не степью больше. Это было поле, прорытое окопами в три ряда, заваленное обломками блиндажей, гильзами, обрывками маскировочной сетки, кусками колючей проволоки. Над полем висел дождь. На дальнем горизонте, в девяти километрах, в той стороне, где должен был быть Никополь, столбом стоял дым — далёкий, серо-чёрный, поднимавшийся вверх и потом сносимый ветром на запад. Это горело что-то крупное.
Дроздов понял: это не пожар от бомбёжки. Это немецкие шахты, которые жгут перед взрывом. Рудничное оборудование, которое не успели вывезти. Десятки тысяч тонн, которые немцы оставляют ему пустой землёй.
Дроздов смотрел на дым ещё минуту. Потом закрыл дверь, вернулся в блиндаж, сел за стол. Написал в журнале боевых действий итог за три дня — цифры, которые и так знал наизусть. Сложил журнал. Убрал в железный ящик у стены.
В углу гудела печка. Хабибулин в соседнем помещении тихо пел под нос узбекскую песню, какую Дроздов слышал каждый вечер два года и слов которой так и не выучил.
Дроздов положил руки на стол, опустил голову на руки. Спать в это время дня было не положено — но он позволил себе пять минут.