Переломный год

Глава 23 Сухая земля

Двадцать восьмого апреля в три часа двадцать минут утра старший лейтенант Дроздов стоял в той же землянке третьей немецкой линии, в которой просидел семь недель — с десятого марта по двадцать седьмое апреля, — и допивал кружку настоящего чая, который ординарец Хабибулин с прошлого месяца варил из нового пакета, полученного в составе апрельского довольствия командиров батальонов. Чай в довольствии был не из обычных норм — отдельный заказ, прошедший через штаб шестой гвардейской армии в конце марта, по подписи генерал-полковника Кирпоноса, и из тех восьми фунтов чая, которые в этой подписи значились, треть досталась командирам штурмовых батальонов фронта. Дроздову — двести грамм, в плоской жестянке с надписью «Грузинский чёрный, высший сорт».

За семь недель в этой землянке многое изменилось.

Пол подняли ещё на две доски — теперь до уровня выше первого паводка, который пришёл двадцать третьего марта, когда снег с предгорья Каменки сошёл сразу за одни сутки и затопил всю нижнюю часть степи между третьей и второй немецкими линиями. Дроздов тогда отвёл первую и вторую роту на сухие места — на пригорки в четвёртом эшелоне обороны, — и за трое суток сапёры подняли пол блиндажей. Когда вода ушла, землянки остались сухими.

Печку заменили в начале апреля — старая, из бочки от мазута, прогорела насквозь по дну. Новую — настоящую, чугунную печурку с шестигранной топкой и плоской верхней панелью, на которой можно было варить, — привёз начштаба полка Игнатов в составе апрельского снабжения. Печка грела втрое лучше прежней. На ней Хабибулин теперь варил не только чай, но и щи, и кашу, и иногда — по приказу — мыл портянки в подвешенном чугунном котле.

Состав батальона тоже изменился. К десятому марта было сто двадцать. К концу марта — после потерь от воспаления лёгких, обморожений и одного несчастного случая (молодой рядовой Кирин, восемнадцати лет, погиб в окопе от своей же гранаты, неловко вынув чеку) — осталось девяносто восемь. Четвёртого апреля пришло пополнение — шестьдесят два человека из учебного полка в Кременчуге, и ещё двенадцать из госпиталей в Харькове и Полтаве, старые раненые, возвращённые в строй. Стало сто семьдесят два.

Из них восемьдесят два — старые, с июля сорок второго и раньше: Чебыкин, теперь с СВТ и со снайперской лицензией, выписанной в штабе фронта в феврале; Маслов с тем же «Максимом», третий ствол которого он выменял в марте у соседнего полка на бутылку трофейного коньяка; Бычков — отдельный командир первой роты, потому что Лопухин в апреле заболел тифом и провёл двадцать дней в госпитале в Запорожье, и Бычков замещал; вернулся Лопухин двадцатого, и они теперь работали в паре: Лопухин по штабу, Бычков по людям. И девяносто новых — обычная стрелковая молодёжь, восемнадцать-двадцать лет, призыва декабря-января, ещё не убитая и ещё не научившаяся войне.

В батальоне теперь были такие вещи, которых не было в марте: настоящие резиновые сапоги, выданы по три пары на роту в начале апреля; проволочные кусачки немецкого образца, трофейные, найденные в брошенных немецких позициях; планшеты с картами в три раза подробнее мартовских (армейские, выпуска февраля сорок третьего, с показанием не только линий немецкой обороны, но и каждого их колодца, ветряка, элеватора); и — что самое важное — снаряды.

Снаряды копились семь недель. Не от чьей-то щедрости, а потому что фронт не вёл наступательных действий, и весь подвоз шёл не на текущий расход, а в склады. К двадцать восьмому апреля в полковом артиллерийском хозяйстве лежало пятнадцать боекомплектов на ствол вместо обычных трёх. В дивизионном — двенадцать. В армейском — восемь. Всего по фронту в полосе шестой гвардейской — двести двадцать тысяч снарядов калибра выше семидесяти шести миллиметров. Это было больше, чем израсходовали за всё мартовское наступление за три дня. И всё это лежало на складах, готовое.

Дроздов знал эти цифры от Маркина, который заезжал тридцатого марта и в десятых числах апреля. Маркин сидел тогда в этой же землянке, пил чай — но не такой, март ещё не дал доступ к высшему сорту, — и излагал положение фронта с той же ровностью, с какой делал это в феврале: концентрация продолжалась, эшелоны с Карельского досягли района сосредоточения полностью к двадцать пятому марта, артиллерия прибывшая, танки прибывшие, пехота прибывшая. Всё на месте. Ждёт сухой земли.

— А немцы? — спрашивал Дроздов.

— А немцы уходят, — отвечал Маркин. — Не быстро, не вдруг — по плану. С первого апреля наблюдается снижение интенсивности немецкого огня по нашему фронту на восемьдесят процентов. Артиллерия противника отведена в тылы или вовсе вывезена. Пехотные позиции на четвёртой и пятой линиях, по данным авиаразведки, частично оставлены — окопы пустые, проволока повреждена и не восстанавливается. На шестой линии — следы выводки, остаётся только арьергард. По нашим данным — одна танковая дивизия (одиннадцатая) и две пехотные (двести пятьдесят восьмая и триста двадцать четвёртая). Из них пехотные тоже постепенно отводятся.

— Куда?

— На Кривой Рог. Около восьмидесяти километров на запад, по железной дороге через Александровск — Кривой Рог, либо по просёлкам.

— Когда выйдем?

— Когда земля просохнет. По расчёту — конец апреля. Может быть, начало мая.

Это говорил Маркин в первой декаде апреля. К двадцать пятому числа Дроздов сам проверил: земля сухая. Двадцать шестого получил приказ — двадцать восьмого в три часа тридцать минут утра войска идут в наступление. Артподготовка — час, по той же схеме, что в марте, только с большим числом стволов.

Триста стволов вместо двухсот двадцати. Плюс артдивизия прорыва, та же, что в марте, с её ста сорока четырьмя. Плюс «Катюши» — восемнадцать установок вместо десяти. Всего четыреста шестьдесят два орудия и реактивных установки на узком участке фронта в двенадцать километров. Это была другая цифра, чем в марте. И главное — пятнадцать боекомплектов в полковом складе означало, что артиллерия могла стрелять не только час, а сутки, двое, неделю, пока есть цели.

В батальоне Дроздова все об этом знали. И ждали.

Двадцать седьмого апреля вечером, в восемь часов, Дроздов собрал командиров рот в своей землянке. Пришли четверо: Лопухин — первая рота, Митрохин — вторая, Сапегин — третья, заменил ушедшего в феврале по ранению лейтенанта Костенко, и Болгарёв — новый, четвёртая рота: она была развёрнута в составе батальона в апреле в связи с пополнением. Сели на ящики и табуреты. Хабибулин раздал чай.

— Слушаем приказ.