Переломный год

Горящий танк не походит ни на что другое в этой войне. Артиллерийский залп — это звук и удар. Стрельба из автомата — нарастающий и убывающий стук. А горящий танк — это медленный, чёрный, неотменимый процесс, в котором нет ничего быстрого и который кончается всегда одинаково: остатками без формы, на одном месте, где остался ровный круг обгоревшей земли.

В девять утра рота Лопухина первой вошла на третью линию.

Бой за неё был долгим — два с половиной часа. На третьей линии у немцев сидели свежие, переброшенные ночью из резерва, скорее всего из триста двадцать четвёртой пехотной. Они держались по уставу, без паники, в траншее полного профиля, с двумя станковыми пулемётами на ротном участке. Лопухин потерял пятнадцать человек убитыми — больше, чем за весь предыдущий день. Бычков — двенадцать. Митрохин — девять.

К половине двенадцатого третья линия была взята.

Дроздов перешёл с КП на третью линию в полдень. Лопухин ждал его у входа в немецкий блиндаж.

— Доклад.

— Третья линия взята. Сорок один убитый в батальоне за два дня. Раненых сто двадцать. Пленных — сто двенадцать. Подвоз ожидаем к шести вечера.

— Хорошо.

— До конца недели возьмём Никополь, — сказал Лопухин.

Дроздов посмотрел на него. Лицо лейтенанта было серое от усталости, в копоти, с двумя чистыми полосами от глаз — там, где Лопухин стирал их перчаткой. Глаза горели — не тем обычным боевым возбуждением, а чем-то более сложным, в котором было и восхищение, и страх, и желание показать, что он не боится.

— Не возьмём, — сказал Дроздов.

— Почему?

Дроздов посмотрел на свой сапог. На правом — на каблуке и на боковой стенке голенища — была свежая глина, поставленная за последние двадцать минут, пока он шёл от КП к третьей линии. Глина была не зимняя — серая, хрусткая, с песком. А весенняя — жёлтая, вязкая, тянущаяся ниткой за каждым шагом. Сейчас она была между зимней и весенней: не вязкая ещё, но уже не мёрзлая.

— Вот почему, — сказал Дроздов и кивнул на сапог. — Завтра грязь будет настоящая. Послезавтра — танки встанут.

Лопухин посмотрел на сапог. Потом на свой — у него тоже была глина. Помолчал.

— Я этого не учёл, — сказал он.

— Учитывайте.

— Есть.

Десятого марта артиллерия не ударила.

В пять утра, когда обычно делалась подготовка, на позиции батальона шёл дождь. Не сильный — тот, какой в марте на юге Украины называют «мокрая морось», слабый, но непрерывный, оседающий на шинелях мелкими каплями, и капли эти не скатывались, а впитывались. Дождь шёл уже три часа, и к рассвету земля под ногами уже не была мёрзлой. Дроздов это понял, выйдя в пять часов из блиндажа и сделав три шага. На третьем шаге его правый сапог провалился по щиколотку.

В половине шестого пришёл по телефону приказ Боголюбова: артподготовка отменяется. Атака переносится. В восемь — пробное движение силами одного штурмового взвода от каждого батальона. По результатам — решение.

В восемь часов штурмовой взвод Лопухина — двадцать восемь человек — пошёл от третьей линии в направлении четвёртой. Через пятьдесят метров стали идти медленнее. Через сто — ещё медленнее. Через двести — Лопухин по телефону:

— Товарищ старший лейтенант. Грязь по колено. Идём.

— Дальше.

Через триста метров:

— Грязь до бедра в овраге. Через овраг — невозможно без брёвен. Прошу разрешения обойти.

— Обходи.

Через четыреста метров — столкнулись с немецким боевым охранением. Два пулемёта в укреплённом окопе. Бой длился пятнадцать минут. Двое убитых у Лопухина. Дроздов отдал команду закрепиться и ждать.

В половине одиннадцатого по телефону пришла сводка от Маркина: танковая группа двадцать второй бригады остановилась в полутора километрах от цели. Шесть Т-34 из двенадцати завязли в грязи по диски, без возможности самостоятельного выхода.

В полдень Боголюбов отдал по армии приказ: атака на четвёртую линию переносится на неопределённый срок. Войска закрепляются на занятых позициях.

Дроздов прочёл приказ. Положил трубку. Посмотрел на карту.

Красным карандашом были обведены три немецкие линии — первая, вторая, третья. Все три за два дня. До четвёртой — полтора километра. До города — девять. До распутицы — три дня уже прошли. Сколько ещё, никто не знал — две недели, четыре, шесть.

Лопухин вошёл в землянку в час дня. Снял шинель, повесил на гвоздь — шинель стекла на пол водой. Сел.

— Стоим.

— Стоим.

Помолчали. Хабибулин принёс чай и поставил две кружки на стол.

— На третьей линии, — сказал Лопухин, — у меня в окопе сидит немец. Сапёр, ефрейтор, лет двадцати четырёх. Сдался один, без приказа. Говорит по-русски — выучил в плену. Я с ним поговорил час назад.

— О чём?

— О третьей линии. Что они её строили, кто проектировал, какие у них были инструкции на отход. Он рассказал. Сказал, что приказ отступать на четвёртую линию пришёл им вчера в шестнадцать ноль-ноль. Они третью отдавали по плану.

— И что?

— Они нас ждали. Четвёртую готовят как настоящую. Может быть, и её отдадут, если мы будем нажимать сильнее. И пятую. И шестую. И тогда мы войдём в Никополь, в котором ничего не будет. Сапёр сказал: на станции Никополь-товарный что-то грузят круглосуточно, он слышал гудки днём и ночью. Что именно — не знает, но видел, как мимо позиций проходили составы с чем-то тяжёлым, под брезентом.

Дроздов посмотрел на Лопухина.

— Рудничное оборудование. С шахт.

— Я тоже подумал.

Помолчали.

— Значит, мы возьмём пустой Никополь, — сказал Лопухин.

— Возможно.

— Тогда зачем мы здесь?

Дроздов не ответил сразу. Он знал ответ — его сообщили Маркин и командир полка ещё в феврале, на закрытом совещании: марганцевый бассейн нужен, потому что танковая промышленность Германии без него встанет к концу года. Если рудники возьмём живыми — восстановим за два-три месяца. Если пустыми — за восемь-четырнадцать. Каждый месяц задержки немецкого производства — месяц форы для нашего.

Но Лопухину он не повторил.

— Затем, — сказал Дроздов, — что я приказа отойти не получал. И не получу. Война не отменяется из-за того, что противник нас просчитал на ход вперёд.

Лопухин помолчал. Допил чай. Поднял шинель, надел.

— Я к роте. До семи вечера копаем землянки в третьей линии. Послезавтра — что прикажете.

— Что прикажу.

— Есть.

Лопухин вышел. Дверь блиндажа закрылась с глухим мокрым стуком.

Дроздов остался один.