Аналект

Ростом она едва превышала крупного пса, когда ползла, изгибая панцирное тело, но стоило ей приблизиться, как передняя часть её туловища взметнулась вверх. Она нависла над ними, вытянувшись во весь рост, - живой столб из хитина и шевелящихся конечностей.

- Назад! - рявкнул Дарваз, отталкивая оцепеневшего Амбротова.

Тварь издала сухой, трескучий звук, похожий на скрежет металла о камень. Десятки её ножек-крючьев заскребли по стенам акведука, и она обрушилась сверху, метя жвалами в шею Дарваза. Он едва успел увернуться, чувствуя, как мимо виска пронеслась волна.

Амбротов, охваченный первобытным ужасом, взмахнул фонарём как палицей. Луч света бешено заметался по сводам галереи.

Многоножка завизжала, хотя фонарь даже не коснулся твари.

Затычка мгновенно сообразил, в чем дело.

- Свети на неё! Тварь боится света! - крикнул он.

Многоножка была невероятно быстрой. Теперь она не атаковала в лоб, а перемещалась по кругу, используя стены и даже потолок, перескакивая с камня на бетонные балки. В один миг она оказалась за спиной Амбротова. Её сегментированное тело обвилось вокруг его ноги, и мужчина с криком рухнул на колени.

Дарваз прыгнул, стараясь растянуть голову твари. В последний момент многоножка в очередной раз изогнула сегментированное тело, закручиваясь вокруг голеней Амбротова, и Дарваз промахнулся.

Его нога угодила прямо в сочленение между хитиновыми полосами. На какой-то страшный миг Затычка подумал, что эти платины окажутся крепче металла и очень острыми - настолько, что им не составит труда перерезать не только сухожилия и мясо на его ноге, но также кость, и в результате его стопа навсегда останется в теле твари, а сам он погибнет от потери крови…

Однако хитиновый панцирь оказался куда слабее, чем он предполагал. Очевидно, многоножка не была хищником, а всего лишь падальщиком, поедающим трупы в этом мрачном подземелье. Возможно, она обитала в старом акведуке и лишь защищала себя и свои владения от незваных гостей….

Под подошвами Дарваза что-то с влажным хрустом лопнуло, и из сочленений панциря брызнула густая зловонная слизь. Тварь забилась, её многочисленные лапы в судороге заскребли по бетону, оставляя глубокие борозды.

Амбротов закричал - сегментированное тело, несмотря на рану, продолжало сжиматься вокруг его ноги, подобно живому тросу. Дарваз, не давая себе времени на раздумья, навалился всем весом, вцепившись пальцами в скользкие края хитинового разлома и пытаясь разогнуть беснующееся кольцо. Отчаянный визг многоножки перешёл в ультразвуковой свист, от которого заложило уши, а воздух вокруг наполнился едким, удушливым испарением её крови.

- Фонарь! Бейте фонарём в голову! - прохрипел он, удерживая извивающееся чудовище.

Амбротов, преодолевая боль и тошноту, дважды обрушил тяжёлый корпус фонаря на плоскую, усеянную черными глазами голову твари. Хитин треснул с отчётливым звуком ломающейся сухой древесины. Многоножка в последний раз дёрнулась, обдав их облаком едкого испарения, и обмякла, превратившись в груду мёртвого мяса.

Воцарившаяся в галерее тишина была оглушительной.

Амбротов с трудом поднялся, баюкая обожжённую ногу. На его штанах появились новые прорехи.

Дарваз вытер пот со лба, оставив на коже полосу темной крови. Он посмотрел вглубь тумана, туда, откуда пришла тварь.

- Интересно, сколько там ещё таких.

***

Они оставили труп многоножки далеко позади. Старый акведук скоро кончился и понемногу лестница за лестницей, переход за переходом, они стали подниматься ближе к поверхности. Жуткий туман тоже остался позади.

Теперь они находились в тёмном полупустом зале, где колонны смыкались в бесконечные ряды.

Дарваз даже удивился: он и представить себе не мог, что под землёй так много свободного места. С другой стороны, что такое цивилизация, как не яблочная кожура, все остальное под которой - дикость и варварство? Похоже, это утверждение так же верно и в буквальном смысле, как и в переносном.

Город сверху был всего лишь тонюсеньким куском сыра на бутерброде из грязного, плесневелого хлеба. А что ещё ниже? Что укрывается под акведуком и его туманом? ещё одни древние улицы, древнее тех лестниц и темных переходов, которыми они шли сейчас? Древнее созданных до Разрушения машин и костей, появившихся в этих тоннелях задолго до торжества Истинной Биомеханики…

Амбротов откинулся на колонну, прикрыл глаза. Его рука с фонарём безвольно висела. Луч фонаря на этот раз светил вниз, в землю, и тени по сторонам подступили к путникам плотнее.

- Надо идти, - сказал Дарваз, - Неизвестно, сколько здесь ещё этих тварей.

Они справились с одной, но насколько философ мог судить о жизни насекомых, те никогда не обитают поодиночке. Где-нибудь рядом обязательно есть гнездо, нора, а то и вовсе целая колония этих существ.

Амбротов никак не отреагировал, даже не подал вида, что услышал Дарваза.

- Слышите меня? - Дарваз сделал шаг вперёд, и звук его собственного голоса показался ему преступно громким в этом склепе.

Амбротов открыл глаза. Его лицо выглядело маской, высеченной из того же серого гранита, что и окружающие колонны. Он слегка шевельнулся, и одежда слабо зашуршала о бетон колонны.

Амбротов поднял фонарь, но не для того, чтобы осветить дорогу, а чтобы обвести лучом ближайшую колонну. На потемневшем камне, под слоями вековой копоти и плесени, проступила тонкая резьба: переплетение шестерёнок и жил, застывших в вечном танце.

- Мы ищем путь наверх, к свету, к нашему «сыру на бутерброде», - Амбротов криво усмехнулся. - Но посмотри на это. Эти залы строили не для того, чтобы по ним ходили.

Дарваз почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к сырости подземелий. Он посмотрел на бесконечные ряды колонн, уходящие во мрак. В этом пространстве было нечто неправильное. Слишком симметричное для природной пещеры, слишком масштабное для человеческого каприза.

Вместо ответа Амбротов снял в сплеча рюкзак и, поставив его на пол, извлёк банку с Головой.

- Никто не пойдёт дальше, пока я не получу ответов.

Амбротов говорил тихо, спокойно, однако в его речи проскользнули истерические нотки. Внезапно он перешёл на крик.

- Никто не двинется с места, пока мы не узнаем - зачем, а главное - куда ты нас завёл?!

Он обращался к Голове. Та, в свою очередь, хранила молчание.