Страница 91 из 116
— Я услышала про вас с Итаном, — сочувственно говорит она.
Ну, это было неизбежно.
То, что я знала, что это произойдет, не делает легче.
— Слушай, если ты пришла перечислить все способы, которыми я должна была вести себя иначе, чтобы удержать его, я не хочу это слышать, — говорю я. — Не сейчас. Может, никогда. Я знаю, ты разочарована, но...
— Хэтти, — говорит она, беря мои руки в свои. — Хэтти, милая, я бы никогда такого не сказала.
— Разве ты не говорила это про Джейка? — спрашиваю я. — Знаешь... что я должна была стать для него лучше, чтобы он остался?
Она выглядит потрясенной.
— Я такое говорила? Когда?
— Ты повторила это раньше этим летом. Когда говорила мне не испортить все с Итаном. Ну, вот и результат.
О, слезы наступают горячей волной.
Я крепко сжимаю губы, чтобы жжение остановилось в носу и не добралось до глаз.
— Ох, милая. — Это все, что она говорит, но делает самую немаминую вещь, какую только можно представить.
Она шагает вперед и обнимает меня.
От нее пахнет Chanel и моим детством.
Последний раз, когда я помню, как она вот так меня обнимала, я была подростком, старшие классы.
Я не получила оценку по английскому, которую хотела, за сочинение о Хемингуэе. Может, его мужественный, обрубленный стиль просто не отозвался во мне, но еще я писала его больной, и мои вполсилы приложенные старания принесли мне C+.
Полная катастрофа.
Особенно тогда, когда единственными людьми, которым я поклонялась, были авторы. Я решила, что мне нужна хорошая оценка по английскому, чтобы быть как они.
И мой личный бренд был «ботанка».
Именно такой меня знали, маленькая ниша, которую я вырезала себе в школе.
Внезапно я почувствовала себя самозванкой.
Будто подвела не только себя, но и всех вокруг.
Но вместо того чтобы злиться и говорить, что мне надо было больше учиться или быть внимательнее на экзамене, мама просто обняла меня, гладила по волосам и сказала, что есть вещи важнее оценок.
Потом она выпрямилась и заплела мне волосы.
Мы смотрели фильм с Одри Хепберн и ели попкорн. На миг в мире все было правильно.
Сейчас я взрослая.
Мои проблемы нельзя исправить большим объятием и вечерним фильмом, но, задерживаясь в ее руках, я испытываю то же детское ощущение.
Если она просто подержит меня чуть дольше, может, сердечная боль пройдет.
Может, я буду в порядке.
Это достаточно соблазнительно, чтобы держаться, чтобы растянуть это объятие.
Глаза жжет, и я знаю, что уже не сдержу приглушенных рыданий.
Будто она чувствует надвигающуюся бурю, покачивает меня из стороны в сторону.
— Я знаю, малышка, — шепчет она, как делала, когда я была еще младше, совсем ребенком. Когда я сдирала коленку, а ей приходилось промывать ссадину и заклеивать ее.
Спирт был самым ужасным.
Тогда я плакала, не стесняясь, никогда не чувствуя, что должна прятать от нее эмоции, как блестящие камушки от сороки.
Она качала меня тогда точно так же, как сейчас, говоря, что знает.
Называя меня своей малышкой.
Господи, я ведь забыла это.
Чем старше я становилась, тем сильнее она цеплялась к моей внешности, моему весу.
Половое созревание пришло поздно, и телосложение у нее было не такое, как у меня.
Сомневаюсь, что у нее когда-либо были мои проблемы с уверенностью в себе.
Но когда я была ребенком...
О, как я по этому скучаю.
И я скучала по своей более мягкой, любящей, не осуждающей маме.
— Я знаю, — снова шепчет она, одной рукой гладя меня по волосам. — Выпусти все, все хорошо.
— ...все знают? — бормочу я ей в плечо.
— Не переживай сейчас об этом, — мягко говорит она.
Это «да».
Вместо того чтобы выплакать глаза, я отстраняюсь, прежде чем слезы ударяют в полную силу.
Как бы я ни скучала по тому, чтобы меня снова утешали как маленькую девочку, между нами произошло слишком многое.
Это не может быть таким утешительным, как она, наверное, хочет. Но она касается моего лица кончиками ухоженных пальцев.
— Ты похудела, — шепчет она.
— Восхитительно. Может, мне стоит почаще давать сердцу избивать себя в кашу, — бросаю я.
— О нет, милая. Это не комплимент. — Ее брови сходятся, а уголки тщательно очерченных губ опускаются. — Слушай, Хэтти, я знаю, что раньше переживала из-за твоего веса, но морить себя голодом из-за несчастья — никогда не хорошо.
Моя челюсть падает так, будто я готова проглотить колибри.
— Тебе нужно немного поднять настроение, — шепчет она, открывая коробку с черничным пирогом и находя нож в ящике, чтобы отрезать два больших куска. — Если кто-то и заслужил это, то ты.
Я обмякаю на стуле.
Челюсть все еще отвисла.
Все уродливые слезы, которые я отталкивала, возвращаются с местью.
Боже, если бы она пришла ко мне с одним из своих елейных замечаний, я была бы готова.
Я была бы защищена.
Но у моего сердца сейчас нет щита.
Мы столько лет препирались из-за внешности и здоровья, что это почти стало второй натурой.
Теперь одним добрым жестом она превратила меня в кучу болезненного щебня. Я не знаю, как с этим справляться.
Лицо сминается.
— Это никогда не было настоящим, — стону я, когда она снова обнимает меня. На этот раз это больше похоже на объятие старой подруги, по которой я скучала целую вечность. — То, что было у меня с Итаном, это... это было фальшивкой, мам.
Она качает головой, глядя на меня.
— Не понимаю, милая. Это настолько настоящее, насколько я вообще видела. Ни один твой парень никогда не расстраивал тебя так.
Спасибо, что ткнула носом.
Но она права.
Я не знаю, как объяснить, почему это не должно болеть сильнее крошечного укола иглы.
Да, он ускорил график расставания, но это всегда было частью плана.
— Я не знаю всей истории, — говорит мама, водя кругами по моей спине, — но знаю, что Итан — тревожный молодой человек. О том, что он годами борется со своими демонами, говорили достаточно. Он всегда был слишком сложен для тебя.
Он был. Но и не был.
Все так запутанно.
Итан все порвал, потому что не мог справиться с тем, что он не тот, кем себя считал.
Марго посвятила меня во все кровавые подробности в ту минуту, когда услышала о разрыве, после того как десять минут подряд бушевала, проклиная своего «безмозглого эго-монстра брата».
Я просто слушала, потому что это было лучше, чем пытаться говорить поверх ледяного шара, застрявшего в горле.