Страница 67 из 116
Глава 19
17
ВСЕ ТЫ (ХЭТТИ)
Святое летающее дерьмо.
Я смотрю на Итана и думаю, что мое сердце только что провалилось внутрь.
За него. За мальчика, каким он был, — растерянного, ничего не понимающего мальчишку, столкнувшегося с одной из самых жестоких реальностей, с какими только может столкнуться юный мужчина.
И за мужчину, которым это сделало его теперь.
Неудивительно, что он такой Итан.
Такой закрытый, с колючей проволокой и драконами на страже сердца.
И неудивительно, что кажется, будто он истекает кровью в одиночку, тихо свернувшись и раненый в месте, куда никого больше не пускает.
— Ну? — Он смотрит на меня выжидающе.
— Эм. Э-э-эм, господи. — Голос у меня хриплый, сердце застряло в горле. Я хочу протянуть к нему руку, но не знаю, позволил бы он мне сейчас. — Я понятия не имела, Итан. Ни за что бы не догадалась. Никогда в жизни.
— Я хорошо это прятал. Похоже, сработало.
— Да, ничего себе. Марго мне никогда не рассказывала. — Я хватаюсь за столешницу, чтобы удержаться на ногах, полностью оглушенная. Костяшки пальцев белеют, но я не могу заставить себя расслабить хватку. — Подожди, а она вообще знала?
— Черта с два. — В его голосе появляется жесткость, обычно не направленная на меня. — Никто не знал. Ни одна живая душа. Никто, кроме деда.
Я медленно моргаю.
— Ты рассказал Лео?
— Не словами. Я доковылял домой и обчистил его бар, как только понял, что у Холдена выходной. Дед нашел меня на грани отключки. Почти слепого и почти мертвого на полу.
Итан отрывается от моего взгляда и начинает ходить по комнате, будто не в силах оставаться на месте.
Я понимаю.
Иногда, когда тебе так больно, кажется, что кожа стала слишком тесной. Нужно двигаться, чтобы хоть чем-то отвлечься.
— Должно быть, это было ужасно, — шепчу я.
— Для меня? — Он усмехается. — Нет, я отделался слишком легко, Страничка. Я заслуживаю каждую секунду горя. Мне надо было с самого начала сказать ей, что я во всем разберусь. Это было несложно. Я вообще не должен был позволять ей уйти из дома в таком состоянии. Какой никчемный кусок дерьма... — Он обрывает себя, руки дрожат, сжимаются в узловатые кулаки. — Она, наверное, очень быстро поняла, что надежды нет. Она пришла ко мне за помощью, за уверенностью, а я плюнул ей в лицо.
Мне больно за него.
Каждый вдох будто втягивает соленую воду, и я пытаюсь сдержать слезы, пока в носу жжет.
— Итан, нет. Ты не можешь так. Ты не можешь изводить себя за то, что случилось, когда ты был едва взрослым, только начинал жить.
В его глазах нет жалости к себе.
Они скользят ко мне, горькие и холодные, холоднее залива Каско в январе.
— Еще как могу, Хэтти. Не притворяйся, будто это не моя вина. Я тот ублюдок, который ее обрюхатил, тот козел, который ее игнорировал. Тот трусливый маленький червь, из-за которого она убежала. Она ушла, ослепленная болью, сама не своя. Она думала, что ее жизнь разрушена из-за меня, и не следила за дорогой. Она потеряла жизнь, и мой ребенок тоже.
Он вдыхает так, будто дышит иглами, и каждый вдох разрывает его изнутри.
Потом отворачивается, его огромные плечи медленно поднимаются и опускаются, больные, избитые кошмаром, в котором он жил.
Я стираю слезу, прежде чем подойти ближе, прежде чем осторожно сжать его плечи, сливаясь с его болью, и, господи, она ошеломляет.
— Ты не знал. Не мог знать, — шепчу я, мысленно умоляя его дышать, посмотреть на меня.
В конце концов он поворачивается, и его взгляд останавливается на моем, но прорезает насквозь.
Я не знаю, как облегчить такое дикое горе.
Даже не знаю, смогу ли.
Но я ненавижу чувствовать себя такой бесполезной, такой потерянной перед лицом чего-то вроде...
Иисусе, вот этого.
— Я был слишком эгоистичным придурком, чтобы заботиться. Чтобы отнестись к этому серьезно. — В его голосе столько ненависти к себе, что я вздрагиваю. — Когда она нашла меня на причале и у нас случилась эта ссора, знаешь, о чем я думал? О себе. О номере один. Я думал, насколько ребенок испоганит мою жизнь.
— Но это понятно, — осторожно говорю я. — Ты испугался.
— Испугался или нет, это мерзко, когда ты разговариваешь с девушкой, которую сам сделал беременной. Она только закончила школу и искала работу. У нее не было такой семьи и таких денег, как у меня. Материнство в одиночку разрушило бы ее будущее куда сильнее, чем перекроило бы мое, а я слился в самый важный момент. Даже не смог сказать ей, что все будет хорошо.
Его лицо искажается, будто у одержимого.
Так и есть.
Итан годами жил с призраком, выжженный изнутри больше чем десятилетием эмоционального ужаса, наказывая себя за трагедию, которую не мог контролировать и не мог отменить.
— Итан, пожалуйста. Это несправедливо. — Я не могу смотреть, как ему так больно. — Ты не хотел быть привязанным и немного запаниковал. Ты имел на это право. Какой молодой мужчина не запаниковал бы? Ребенок, семья — это огромная ответственность.
— Но я не собирался быть с Тейлор. Я мог уйти, когда захотел, и просто платить алименты. Мог прилетать и помогать ей всем, чем мог. Я мог сделать тысячу вещей вместо того, чтобы отмахнуться от нее, как от чертова комара.
— Но ты был таким неопытным. Ты не знал. — Мой голос ломается, когда я кладу руку ему на предплечье. Он опускает взгляд на прикосновение, мышцы напрягаются. — И это слишком много, чтобы сразу принять. Ты понятия не имел, пока она не сказала, и просто отреагировал.
Он снова качает головой.
— Тебе хватило одной ночи, чтобы набраться смелости, — продолжаю я. — Одной ночи, чтобы решить: ты встанешь рядом и будешь отцом. Это совсем не худшее. Признать ошибку и...
— Нет. Никаких чертовых оправданий, Хэтти. Время для этого было в ту секунду, когда она мне сказала.
Я тяжело сглатываю, подступаю ближе, прижимаюсь к нему всем телом и хочу, чтобы он хоть на секунду увидел, что у меня в голове.
Это несправедливо.
Неправильно, что он годами продолжает сжигать себя заживо из-за этого, даже если были совершены ужасные ошибки.
— Итан, — снова шепчу я. Кажется, все мое тело распадается на части, сердце трескается, как керамика. — Итан, ты намеренно думаешь о себе самое худшее.
— И должен, черт возьми. Я ужасный человек. Разве ты не видишь? — рычит он.
— Я думаю, ты пытался быть добрым.
Очень долго он не двигается.
Все, что я могу, — уткнуться лицом ему в грудь и быть рядом.
Дать ему понять: его самая темная тайна меня не пугает.