Страница 50 из 116
Я почти без сознания, когда зрение краснеет, и это бьет в член, взрываясь, выбрасывая горячее семя, ненавидя презерватив за то, что он не дает мне пометить ее.
Черт, это опасно.
Это не здравые мысли.
Как и молнии в венах, то, как мои бедра шлепают по ее, жадность в члене, когда он изливается так близко к ее матке, что я отдаю душу.
Опасная, опасная хрень.
Когда я открываю глаза, я опустошен так, как не думал, что возможно.
Через минуту она соскальзывает с меня и дарит мне медленную, понимающую улыбку.
Прежде чем она успевает отодвинуться слишком далеко, я притягиваю ее в объятия, нуждаясь в том, чтобы чувствовать ее кожу на своей, пока она горячая и липкая.
— Итан. — Ее голос низко гудит, когда она целует меня в челюсть.
— Да?
— Это было невероятно.
Спорить не с чем.
Я только думаю, что будет, если это не замедлится.
Сколько рассудка я отдам, чтобы удержать секс, ломающий гравитацию?
Сколько сопутствующего ущерба случится до того, как придет время отпустить?
В комнате темно, когда я просыпаюсь, сонно моргая в потолок.
Хэтти мирно храпит рядом, издавая очаровательные маленькие мурлыки, лицо наполовину уткнуто в подушку.
Полосы лунного света режут комнату призрачными лентами, освещая ее руку, протянутую ко мне.
У двери я вижу, почему проснулся.
Арес слегка скребет лапой по дереву, издавая тихое ворчание.
— Эй, приятель, потише, — шепчу я, выбираясь из кровати и из теплых объятий Хэтти. — Не буди ее, ладно?
Он виляет хвостом, когда я открываю дверь спальни и веду его вниз.
Я ему сочувствую, зная, что он старый пес. Собачий мочевой пузырь стареет без изящества, и где будет мой, если я доживу до его возраста по человеческим меркам?
И все же.
Наверное, приятно иметь компанию в доме, даже если это древняя собака, подкрадывающаяся к недержанию.
Хэтти — она временная.
Ни одному из нас не стоит привыкать к тому, что эти ночевки станут регулярными.
Я занятой человек и люблю свое пространство.
И еще я остро осознаю, что срок годности у нас не так уж далеко.
От этой мысли мне нехорошо, поэтому я отбрасываю ее и выпускаю Ареса на задний двор.
Сегодня полная луна, и воздух пахнет далекими летними кострами, вечерними клэмбейками и намеками морского бриза. Хотя отсюда почти не видно звезд, лунное сияние освещает все.
Я оставил свет на крыльце включенным и моргаю от внезапной яркости.
Арес обнюхивает любимые кусты, а я возвращаюсь мыслями к тому моменту, когда Хэтти пришла впервые, когда мы оба пытались притворяться, что поцелуя не было. Тогда, когда она...
Черт.
Письмо Купера Дейли.
Со всем остальным я забыл, что он устроил ей засаду в книжном магазине и попросил передать мне сообщение.
Будто я с большей вероятностью стану слушать его чушь, если он зайдет мне за спину и выберет целью мою невесту.
Хэтти не глупая. Я это знаю.
Но она тоже человек, и у нее нет моих причин не доверять Дейли.
Оставив дверь открытой для Ареса, я возвращаюсь внутрь и нахожу письмо в кабинете, там, где оставил. Руки дергаются от злости, когда я разрываю конверт и начинаю читать.
Итан,
Знаю, я последний человек, от которого ты сейчас хочешь что-то услышать, но если ты читаешь это, надеюсь, поймешь, почему мне так важно выйти на связь. И почему мне нужно признаться.
Я не всегда был честен со стариком — или с тобой, — но он значил для меня целый мир как наставник. Я больше не могу быть плохим парнем.
Когда я еще работал с твоим дедом, я заметил возможность, которой у меня не было бы без времени в Blackthorn Holdings. Как только я ушел, я скупил идеальные объекты на Лонг-Айленде, которые Леонидас и его команда лично определили, но формально еще не выбрали для приобретения.
Нет сомнений, Blackthorn получила бы их позже, если бы я не ударил первым.
Я был жадным. Поставил собственные интересы выше морали.
Я не горжусь тем, что сделал.
На самом деле я ненавижу себя за это.
Я действовал из амбиций, голодный до собственного маленького куска атлантического пирога. Леонидас Блэкторн научил меня, как высоко можно взлететь, и я отчаянно этого хотел.
Но я никогда не хотел, чтобы все обернулось так.
Я всегда думал, что смогу выбиться наверх, извиниться перед стариком и со временем все ему возместить. Но теперь его нет, и у меня нет такого шанса.
Мне придется жить с осознанием, что я облажался и не могу все исправить, тем более оправдать свои поступки какими-то хлипкими отговорками.
Поэтому я и обращаюсь.
У меня на примете есть еще один проект, и на этот раз я хочу сделать все правильно, взаимовыгодно для нас.
У меня есть наводка на землю на севере штата, из которой вышел бы отличный горнолыжный курорт. Так получилось, что она граничит с большим участком, принадлежащим Blackthorn, но так и не разработанным.
Вместе у нас была бы крупнейшая территория на первоклассной земле во всем штате. Прибыль мы, конечно, поделили бы поровну, 50 на 50.
Считай это моим способом загладить вину за Лонг-Айленд.
Леонидас не может дать мне второй шанс, но его внук может, и нет никого, с кем я предпочел бы работать, чтобы воплотить это видение в реальность.
Если тебе интересно, пожалуйста, дай знать. Я в твоем распоряжении в любое время, чтобы обсудить детали и стратегию.
Твой,
Купер
Я тру подбородок, недосып догоняет меня.
Какого, собственно, черта?
Это... последнее, чего я ожидал.
Купер Дейли никогда не казался мне человеком, который извиняется и падает на собственный меч. Он всегда был таким уверенным, таким убежденным после каждого большого решения.
Я этому не доверяю, особенно когда его большое признание идет с привязанными условиями.
В одном я был прав: его приобретения на Лонг-Айленде случились не просто потому, что у него ястребиный глаз на бизнес, как многие думали.
Ненавижу, что дед вообще дал этому стервятнику презумпцию добросовестности. Я, мать его, знал, что Дейли нагло украл у нас первоклассную недвижимость.
Дед, должно быть, знал, что он сделал, и держал рот закрытым.
Почему? Потому что Дейли ему нравился?
Я громко фыркаю, постукивая по пульсирующему виску.
Черт.
Понятия не имею, что с этим делать, кроме как захлопнуть дверь у него перед носом, если явится.
Инстинкт говорит, что это единственный ответ, но, с другой стороны, это может быть близоруко. Это прежний я, угрюмый армейский я.