Род человеческий

Кто-то выходит из колонны, я иду следом за ними. В бараке электрическое освещение; свет слепит глаза. Местные французы и бельгийцы одеты в новенькие полосатые робы, синие и белые полосы сияют. Мы проходим мимо, они направляют нас к спальному блоку. В нем несколько рядов трехъярусных деревянных нар, разделенных проходами. Я вижу свободное место на третьем ярусе. Останавливаюсь, вытягиваю руку; мне улыбается какое-то бородатое лицо; чья-то рука подтягивает меня вверх. Поднимаясь, я кого-то задеваю ногой, но ругаться больше ни у кого нет сил. Укладываюсь рядом с тем, кто мне улыбнулся, кто помог сюда залезть. Он тоже с эшелона. Мы оба в грязи, глаза у нас одинаковые, можно касаться друг друга. Сосед улыбается, будто уже нашел свое счастье, добился умиротворения на этих нарах, которым хотел поделиться со мной, протянув мне свою руку. Он мог бы и разораться, но, наверное, сам прибыл из такой дали, что на то, чтобы разораться, не осталось сил.

Мало того что на каждом ярусе народу как сельдей в бочке, на каждой доске мы жмемся друг к другу, врезаемся друг в друга ногами, смотрим друг другу в глаза. Напротив меня человек лет пятидесяти, у него седая борода, грязная черная шинель, на голове толстая повязка с огромным пятном засохшей крови. Он из Бухенвальда; это эсэсовец заехал ему прикладом в вагоне. Он не спит, не причитает. Глаза у него время от времени закрываются, он с видимым усилием их открывает.

В блоке тесно и душно. Мы тремся друг о друга ногами, с них сдираются болячки. Грязь тела и одежды мало-помалу отходит, проникает в тело, отравляет его. В этой духоте просыпаются вши. Накатывает жар, люди задыхаются, кричат, просят:

– Воды! Воды!

Кто-то плачет. С верхних ярусов тянутся дрожащие руки; по проходу идет француз из Дахау с кружкой. Забирается к нам, протягивает кружку. Глоток, еще глоток, впиваемся, всасываемся в эту кружку.

Весь блок словно огромная глотка, заходящаяся криками, стонами. Те, кому не хватило места, лежат на полу. Никто не спит. В эту первую ночь в Дахау сон не властен над нами. Нас всех несет на какой-то неустанной волне, которую не берет ни сон, ни просто покой. Один крик переходит в другой; за чей-то стон цепляется следующий стон. Этому не видно конца.

28 апреля.

Сказали, что надо выходить за похлебкой. На улице моросит, ветрено. Нас шатает. Из-за дождя стало прохладнее. Стоим в колонне перед блоком. Если выглядывает солнце, даже ненадолго, тепло прижимает нас к земле, если оно пропадает, мы дрожим от холода. Этой похлебки не дождаться, стоим, втянув голову в плечи, зуб на зуб не попадает. Когда приносят, приходится поработать локтями, чтобы получить ее, пока она горячая.

Выхлебав похлебку, я иду с Джо в умывальник. Снимаем куртки и рубахи. Я пытаюсь потереть себя ладонями, но сил не хватает, руки опускаются. Тогда я брызгаю водой на лицо, но оно осталось черным. Джо потер мне немного спину. Мы дрожим от холода и вытираемся рубахами, затверделыми от грязи и мертвых вшей.

После этого начинаем бродить по круговой дорожке; в блоки не пускают. Мне бы прилечь, где угодно, лишь бы в тепле. С трудом пробиваюсь к врачу; он не советует идти в санчасть; сейчас это было бы неосторожно.

Канонада все ближе и ближе; слышатся первые пулеметные очереди. Завтра наши точно будут здесь. Это невероятно. Но хватит ли мне сил почувствовать все это? Все еще приходится платить. Мертвые будут и завтра, и потом.

Двое товарищей только что вынесли одного из барака, уложили на обочине, головой к колючей проволоке, рядом с другим мертвецом, которого вынесли рано утром. Когда мы к ним приближаемся, видим только две темные фигуры с подогнувшимися ногами, которые могли бы вытянуться, если бы достало сил. Когда подходим совсем близко, фигуры вырастают, но смотреть на них не хочется, мы разворачиваемся и идем обратно. Вплотную подойти никто не осмеливается.

Сегодня ночью они, как и все в бараке, стонали, а утром мы увидели, что они мертвые. Когда их вытаскивали, один держал за ноги, второй за голову. По дороге просто говорили: «Осторожно», чтобы им дали пройти. Пять человек, дожидающихся своего супа, смотрят сейчас на эти две головы, валяющиеся в канаве, где место мертвым крысам. Сейчас появится тележка и два крепких парня в толстых рукавицах – они-то не умрут, потому что едят; они едят, потому что нельзя, чтобы они умирали, иначе некому будет собирать мертвых, – возьмут их за ноги и за голову и бросят в тележку; с нее будут свисать окоченевшие ноги.

Сирена. Танки. Часовые по-прежнему на вышках. Нас загоняют в барак. Народ шумит. Мы слышим пулеметные очереди. Может, даже сегодня.

Мой сосед с перевязанной головой ослаб. Никто ему не может помочь; ничего не поделаешь. Рана гноится; страшная боль. Когда он время от времени засыпает, я прикасаюсь ногой к его ноге, чтобы понять, жив он или уже умер. Тогда он приходит в себя, чуть приподнимается, смотрит на свою ногу и снова падает.

Вчера он мне сказал, что жил в Париже и был журналистом. Я спросил, может ли он сказать мне, как его зовут.

– Это не имеет значения, – ответил он.

* * *

У кого-то украли посылки. Сразу организовали дознание. Главным вызвался один бородатый крепыш.

– Надо разбить морду тем, кто ворует. Убью, если узнаю кто, – сказал он и показал всем кулак.

Похоже, один русский парень – он не получал посылок – действительно что-то украл. Бородач прижал его. Русский отпирается. Бородач выходит из себя, с силой орет на него. Тощий парень трясется. Правильная мораль, заплывшая жиром, возмущается. Бородач действительно силен. Видно, хорошо питался. Его сильный голос, его хватка говорят, что он никогда не оставался без еды. Сильный человек навлекает на себя подозрения. Разумеется, каждый из нас, выпади ему такой же шанс, мог бы остаться столь же крепким, как этот бородач. Но, находясь здесь, невозможно не испытывать стыда за толстые ляжки, крепкие руки, толстые щеки. Да, этот тип, что трясет русского, орет на него, угрожает ему, делает это ради нас. Но здесь это насилие в отношении столь исхудавшего человека является постыдным. Он защищает нас не нашими средствами, но силой своих мускулов, каковой здесь никто не обладает. И этот человек, который, разумеется, полезен, деятелен, не кажется нам своим.