Род человеческий

, которая будет охранять еду. Лагерные французы взяли нас в кольцо, оберегают, у них в руках палки. Это кольцо окружили русские; мы сидим в центре.

Приносят посылки: одну на троих. Я с Лансьо и еще одним парнем. Сразу подступают русские. Французы из Дахау поднимают палки; русские отступают. Делим провизию: сахар, мясо, сухое молоко с какао, сигареты. В грязных руках и между ног скапливаются богатства. Все это нам. Снова появляются русские, тянут к нам руки, дрожащие в пустоте. Товарищи снова поднимают палки. Поляки жрали свой жирный суп на каждой остановке; мы только смотрели, потом мочились. Теперь наша очередь поесть. Настал час нашего питания. Мы едим все подряд: мясо, шоколад, галеты, сахар, мармелад; рот битком набит смесью из мяса и сухого молока с какао. Сразу не справиться: много чего остается, а еще целая куча между ног. Русские так и стоят перед палками местных товарищей. Французы едят. Надо дать им поесть, этим французам,

alle Scheisse

. Этим французам, которые жрали очистки, которые получали палками по заду, когда воровали картошку в бурте, французам, к которым всегда обращались не иначе как «опять эти французы». И вот эти французы, распоясавшись, едят теперь еще и за тех, кто умер от голода в вагоне. Лопают яростно, до отвала. В этих посылках есть чем полакомиться, набить брюхо до отвала, вспомнить, что на столах бывает мясо. Мы переглядываемся, видим свои рты, лоснящиеся от жира и мармелада, и опять склоняем головы над своим богатством, хвастаясь друг перед другом ополовиненными консервными банками.

Русские не спускают глаз с посылок и следят за каждым движением наших рук, залезающих внутрь коробок, и наших ртов, которые жуют, не переставая, их содержимое. Наши товарищи держат их на расстоянии палками, замахиваясь время от времени. А французы едят. Один из русских опускается на колени и ползет к нам. У него глаза горели сильнее, чем у других; сейчас он приближается к нам как слепой, будто не видя поднятых над ним палок. Кто-то бросает ему пустую консервную банку. Он подхватывает ее на лету и сразу вылизывает.

Нас почти не затрагивает эта пытка стоящих вокруг русских. Мы полностью погрузились в свою еду. Они готовы броситься в атаку, чтобы отвоевать себе что-нибудь поесть; нас защищают наши товарищи с палками. В наших головах не укладывается, как можно поделиться едой не с товарищем по вагону, а с кем-то еще.

Солнце скрывается за темными тучами. Мы лежим на широкой дороге среди отбросов за территорией, занятой бараками, которые мы сразу заполонили бы своими вшами. Мы обожрались так быстро, что в скором времени оцепенели. Но спать не стоит, так же не стоит уходить далеко по одному, иначе можно лишиться оставшихся в посылках продуктов. Перед нами продолжают маячить изголодавшиеся лица русских. Мы припаяны друг к другу.

Темное небо нависает все ниже, давит, на горизонте оно отливает темно-зеленым и ярко-желтым. Собирается гроза.

До нас доносятся звуки канонады. Они рядом. Я насыпал немного какао в котелок, залив его водой. Пошел дождь, натягиваем на себя одеяла. Падают первые большие капли: сначала редкие, а потом все более и более частые. Я поднимаюсь и иду искать укрытие где-нибудь возле барака. Держу под мышкой картонную коробку с остатками посылки; в правой руке котелок с какао. Дождь пошел как из ведра. Одеяло намокло и лезет на глаза. Остальные тоже ищут, где спрятаться. Мне неудобно идти с намокшим одеялом на голове, с котелком в руке и коробкой под мышкой. А небо все чернеет и чернеет. Меня толкают, я бреду наудачу. Места под крышами уже все заняты; пытаюсь все равно где-нибудь приткнуться. Бац! Толчок в спину, у меня что-то вырывают из-под левой руки, а котелок летит на землю. В оцепенении смотрю, как у меня в ногах ползают люди и собирают ногтями какао. Тут же валяются куски сахара; русские ползают по земле и колотят друг друга. Коробка не выдержала рывка и разорвалась: через несколько секунд на земле ничего не осталось, они все до крошки подобрали. Я быстро отправляю в рот остатки какао из котелка.

Стою на месте, убитый. Снова у меня нечего есть. Как прежде. Быстро же все произошло. За час я смог получить больше, чем мы ожидали почти целый год, и снова оказаться ни с чем, как прежде, но на этот раз я один такой, сам виноват. Товарищи вон крепко держат свои коробки под мышкой; левая рука у меня еще полусогнута; в правой держу пустой котелок, будто в нем еще что-то осталось. Дождь заливает мне нос. Пойти некуда; остаюсь стоять под дождем. Катастрофа, я только что пережил катастрофу. Котелок пуст, я тоже пуст. Одеяло свисает на нос; стою на месте, обалдевший.

* * *

Говорят, что ночевать будем на улице. Когда стало темнеть, мы сбиваемся в кучу, прямо на земле, прилипая друг к другу, образуя плотную массу; одеяла натягиваем на головы, одно за другим, они складываются в нашу крышу. Я сижу между ног одного товарища, у меня между ног тоже кто-то сидит. Под одеялами оцепенение. Дождь не прекращается. Каждый, поводя спиной, тянется к центру. Никчемные потуги. Ярость, тут же приглушаемая усталостью. У каждого свои ноги, свои руки, своя спина. Каждый мешает каждому, желая спрятать свое тело в укрытие.

Потом вдруг кто-то говорит, что нас так не оставят. Один барак освободили для вновь прибывших. Он в дальнем углу лагеря. Становимся в колонну. Темно, капо-немцев так и не видно, нами занимаются французы. Говорят, что прибыл еще эшелон из Бухенвальда. Теперь нас много.

Сначала мы долго стоим, чего-то ждем, потом колонна трогается и выходит на дорожку, выходящую к нашему бараку. Дождь продолжает идти. Перед бараком мы останавливаемся и стоим около часа. Джо что-то говорит, я не могу ответить. Опустив голову к самой земле, стою, опираясь рукой о стенку барака, рука то и дело соскальзывает, я падаю; чтобы подняться, тяну руку, меня поднимают; я снова падаю. Голова болтается, рот не закрыть, я стараюсь держаться на ногах, держусь за руку Джо, повисаю на нем; ноги не слушаются, дрожат. Земля сырая, не полежишь. Говорят, что сначала пойдут больные. Что это значит –

больные?