Страница 93 из 108
Кругом протестуют:
– Нашел дураков, посмотри на себя!
– Не верите?
И он опускается в свое дерьмо: мы все сдохнем от этой вони.
Парень плачет. Его относят к стенке, голова болтается. Поезд продолжает идти вперед; парня оставляют у стенки, у него агония. В вагоне всеобщее оцепенение; он умирает несколько часов подряд. Всё, готов. Одеяло сверху.
На остановке мы укладываем обоих в канаву.
Говорят, что будут давать сырую картошку. Надо вылезти из вагона. Я встаю, опираюсь о стенку, прыгаю. Очередь. По одному, с пилоткой в руке, проходим мимо капо. В нее кидают несколько картофелин. Я стою рядом с Джо и еще двумя товарищами. Можно сходить за водой и сварить эту картошку. Пойду я, остальные пока будут разжигать костер. Мы в самом низу насыпи, мне нужно подняться. Иду с котелком, лезу наверх, карабкаюсь, лечу вниз, поднимаюсь, но идти больше не могу.
Кто-то пойдет вместо меня; я сижу и раздуваю огонь. Вокруг горит несколько таких костерков. Товарищи собирают какие-то палочки, ветки, рвут траву, чтобы сварить ее вместе с картошкой или чтобы сэкономить картошку. Появляется вода. Режем картошку, начинаем ее варить. Нам с Джо достался целый котелок супа; делим его пополам; едим крайне медленно. Суп горячий, густой, я не поднимаю головы от котелка, сую ложку в рот, вылизываю ее с обеих сторон. На последних ложках останавливаюсь, тяну время, не спускаю глаз с пустеющего днища. Что-то падает, рука, голова, ложка; стенка котелка совсем остыла… вдруг вижу – внутри мои глаза.
Свисток эсэсовца.
Los! Los!
Мы помним эти крики, но они как-то вдруг устарели. Уже несколько дней у них не было повода так кричать. С нами говорят на прежнем языке. Товарищи потянулись по насыпи, карабкаясь к поезду. Подниматься трудно. Я еле иду, тащусь среди последних. Добравшись до подъема, делаю шаг, другой и валюсь обратно на насыпь. Ползу наверх на коленях, цепляюсь за траву, поднимаю голову: еще далеко. Еще один рывок на коленках, трава не выдерживает, рвется. Ребята вокруг кое-как все-таки взбираются. Собираюсь, тянусь изо всех сил, я почти на вершине. Прямо надо мной стоит эсэсовец:
Los! Los!
Зацепившись за край, подтягиваюсь на руке, уже ощущаю песочек, это тропинка, идущая возле путей, но остальное тело еще висит на насыпи. Все, не могу, опускаю голову, уткнувшись лицом в траву. Эсэсовец стоит как вкопанный, прямо надо мной. Руки больше не слушаются.
Los! Los!
Я последний, эсэсовцу не на кого больше кричать, не на кого больше смотреть. Он наблюдает, как я карабкаюсь.
Los! Los!
Пальцы впиваются в песок; не могу, мне не добраться до вагона. Я повис на насыпи, прямо надо мной эсэсовец.
Какой-то поляк подходит и хватает меня за руку, вытягивает наверх. Эсэсовец медленно удаляется.
Подойдя к двери вагона, я вытягиваю руки; товарищи втаскивают меня внутрь, я ползу по полу до своего места. Из глаз текут слезы.
Когда мы проснулись, поезд стоял. Было совсем светло. Открылась дверь вагона, и мы увидели огромную равнину. На ней паслись коровы; вдали – маленькие домики.
Охранник, прохаживающийся по насыпи, сказал, что мы в Дахау.
Эшелон заметно вырос; в хвосте такие же люди, как мы, в полосатых робах, мочатся на насыпи. Вдали, на равнине, в зеленой траве маячат полусогнутые коричневые силуэты; это женщины собирают травы.
Пасмурно. Нам сказали: «Мы в Дахау», а перед глазами равнина, лагеря не видно. Мы выискиваем глазами колючую проволоку, бараки, характерные сооружения, в назначении которых ошибиться невозможно, но ничего не видим.
Мы еще не знаем, сколько дней провели в вагоне. Перед глазами все плывет. Различаем только светлое и темное. Время было нашим голодом, пространство – яростью. А тут – тихая, ласкающая глаза равнина.
Поезд тронулся. Груз ведет себя спокойно. Старик-испанец смотрит на сына. По вагону гуляет какая-то неясная улыбка. Сам вагон выходит из нас наружу, он снова превращается
в железнодорожный вагон.
Мы подъезжаем к лагерному вокзалу. Появляются первые казармы эсэсовцев. Перед ними скопления машин, людей, вещей. Переезжают. Их поражение снова перед нами.
Выходит солнце. Когда мы выпрыгиваем из вагона, оно слепит нам глаза, обжигает лица. В сравнении с тем, что было в Гандерхайме, колонна уменьшилась примерно вдвое. Нас осталось человек сто пятьдесят. Джо помогает мне идти. Молчаливое братство Джо. Затылок, уткнувшийся в его спину в вагоне, зернышки сои в ладони, теперь вот рука, на которую я опираюсь.
–
Zu fünf!
[72]
[По пять! (нем.).]
Снова. Мы проходим ворота. Сверху надпись: «Труд – это свобода». Эсэсовец пересчитывает нас на входе; он один и какой-то мрачный. Солнце слепит, небо давит. Огромный плац сияет на солнце. Вокруг него стоят бараки. Перед ними беспорядочно бегают эсэсовцы. Нас оставляют с краю плаца. Кто-то ложится на землю. После нас она будет вся во вшах. Мы словно обломки, вытащенные из воды и брошенные сушиться на солнце.
К нам подходят французы из лагеря, хотят помочь. Но приближаться побаиваются: мы стали неприкасаемыми. Они бродят вокруг кучек тряпья, скопища вшей. Мы не свободны брататься, открыться. Мы кое-что в себе заключаем, это наши вши; все это знают. Помертвевшие лица, неподвижные тела; наша куча представляет собой пещеру с копошащимися стенами, которые на солнце могут рассыпаться, обратиться в прах.
Сегодня
27 апреля.
Мы выехали из Биттерфельда 14-го. 13 дней в вагоне.
Нам выдали по куску хлеба. Каждый ест сам за себя, больной, страдающий зверь.
Французы из лагеря нас успокаивают. Союзники в двух шагах. Война кончается. Мы вслушиваемся с открытым ртом, слушаем голос человека, он говорит, он с нами на равных, это язык человека, который что-то знает, дает хлеба и не орет на тебя. Этот голос ласкает нам лица; мы во все готовы поверить.
Нас куда-то ведут, мы пересекаем плац и выходим на широкую дорогу, которая опоясывает лагерь; идем вдоль колючей проволоки, по которой пропущен электрический ток. Снова часовые на вышках. От проволоки нас отделяет широкий ров. Вдоль дороги валяются кучи отбросов, мертвые с поджатыми ногами и еще живые, которых не отличишь от мертвых; это изголодавшиеся русские, они смотрят на нас.
От нас не отстают местные французы. Они сказали, что мы сейчас получим посылки из Красного Креста: одну на троих. Изголодавшиеся русские слышат про наши посылки и идут за нами. Они ничего не получают от Красного Креста. Нам нужно держаться вместе, пытаться выстоять, даже организовать
службу порядка