Род человеческий

Наш вагон стоит на запасных путях. Мы узнаём, что Фриц с разрешения эсэсовцев оставил нашу партию.

Темнеет. В вагон проникают обычные вокзальные звуки: постукивание колес отходящих поездов, шуршание тележек носильщиков, шипение выпускаемого пара, свистки. Вагон стоит неподвижно. С перрона видят, наверное, обычный грузовой вагон, номер, окошко; такие вагоны днями и ночами стоят под солнцем и проливным дождем. Но внутри этого – люди.

Из Праги мы выехали ночью.

Первая остановка днем на каком-то чешском вокзале. Один товарищ полез к окошку. На перроне стояли железнодорожники. Часового не видно. Товарищ тихо позвал одного:

–

Hier, Franzose! Brot, bitte…

[71]

[Здесь французы! Хлеба, пожалуйста… (нем.).]

Он несколько раз подносил ладонь к губам, показывая – дайте поесть!..

Вагон проснулся, товарищи начали громко переговариваться.

– Тихо вы! – крикнул тот, что стоял у окошка. – Может, пожрать сейчас дадут…

Железнодорожник куда-то ушел. Какая-то женщина, стоявшая за вокзалом, облокотившись на перила, тоже нас заметила. Товарищ проделал перед ней то же самое упражнение: дайте поесть! Она закивала. Мы не спускаем глаз с того, кто стоит у окошка. Весь вагон замер: ни звука. Вдруг лицо товарища передергивается; он протягивает руку и вытаскивает ее обратно, с каким-то пакетом, протягивает его Бену, который сидит у него в ногах.

– Давай побыстрее!.. – говорит он. – Здесь еще есть!

Он спускает руку из окошка и вытягивает еще один пакет. Благодарит, шутит. Так и остается у окошка, смотрит по сторонам. Бен положил оба пакета перед собой, в ногах. Открывает: нарезанный хлеб; во втором то же самое. Делим на сорок девять человек.

Тут вернулась женщина и передала пакет другому рабочему. Товарищ у окна не спускает с него глаз: «Идет!» Он снова вытягивает руку. Хлеб и сигареты.

Оцепенение прошло. Все смотрят на товарища у окошка и на хлеб, который Бен разложил на одеяле.

В другом конце вагона забеспокоились:

– Поделимся ведь?!

– Не орите, всем достанется! – отвечает Бен. – Я делю, а Джо будет раздавать… Все согласны?

– Согласны!

Но все равно не сводят глаз с хлеба и дележки. Куски хлеба уменьшаются на глазах: они становятся с пол-ладони в длину, в палец-два толщиной. Но куча получилась приличная. Джо начинает раздачу. Куски переходят из рук в руки и так обходят весь вагон. Я впиваюсь в свой хлеб, стараясь не смотреть на него; никогда прежде я не жевал так медленно. Этот кусок меня усыпляет: я не вижу, но он убывает. Когда во рту ничего не остается, я останавливаюсь и медленно отламываю маленький-маленький кусочек. Рот упивается этим хлебом. Мне кажется, что я толстею.

Одна сигарета на семь человек: по три затяжки. Первая пошла по кругу от окошка, один затягивается, а другой уже протягивает руку, тянет ее ко рту товарища, тот медлит, глаза застывают, потом одним махом вытаскивает изо рта и поворачивается в ярости к следующему:

– Да получишь ты ее… получишь!

Рука соседа опускается. Но глаза не оставляют губ соседа, который делает следующую затяжку. Рука снова поднимается, тянется к лицу товарища и вытягивает сигарету у него изо рта; на этот раз он не сопротивляется. Оставшись без сигареты, товарищ опускает голову и медленно выпускает дым, будто это его наболевшие мысли.

А к губам, в которых торчит сигарета, тянется уже следующая рука; она повисает в воздухе и после третьей затяжки вырывает свой окурок.

– Да получишь ты ее… получишь!

Но сигарета уже в губах следующего, он не слышит этих слов.

На остановке охранник открыл дверь вагона. Я вылез помочиться на насыпь. Смешно смотреть на эту штуку. Мы остаемся мужского рода. На мне нет кальсон, штаны разорваны; под ними гуляет ветер, кожа на ногах щетинится. Стоит ветру подуть чуть сильнее, мне не устоять на ногах.

Вижу товарища из другого вагона. Он оброс, посинел, на лице какие-то провалы, губы белые. Его шатает на насыпи, если подует ветер, он точно рухнет. Втянул голову в плечи, ежится, ему тоже холодно. Нижняя челюсть трясется; эти грязные полосы, которых никогда теперь не отмыть, эти бруски, которых никогда не перепилить, они навсегда. Я не видел его с Биттерфельда. Мы разглядываем друг друга. Теперь мы знаем, до чего дошли. Он сказал мне, что Д. умер: сошел с ума от голода; перед смертью долго кричал. Тело уложили в придорожную канаву.

Теперь ясно, что нас везут в Дахау. Один товарищ, висевший у окна, слышал, как охранник говорил об этом с капо. Союзники недалеко, говорили чешские рабочие. Но война еще не кончилась. Германия превратилась в бездну. Повсюду паника. Иногда я думаю, что война не кончится, пока мы живы. Она кончилась для вандейца, для Д., для тех, кто остался в Гандерсхайме. Наверное, в Генеральном штабе союзников считают,

что обстановка складывается самым лучшим образом

. Наши там, на воле, наши

заложники

вертят ручки радиоприемников и рассматривают карты. Они следят за положением на фронтах, думают, что все отслеживают изнутри, но, к нашему отчаянию, они следят за всем с кошмарного расстояния.

«Надо держаться!» – говорят товарищи. Мы не движемся, но мы в пути. Лежим в остановившемся вагоне; это с нами война связана самой тесной связью. Она кончится, или же это мы… Дольше нам вместе не просуществовать.

Рядом с А. лежит старик с Корсики, обменявший в Гандерсхайме золотой зуб на пару тарелок супа. Он что-то глухо ворчит. Требует воды.

– Ему не долго осталось… может, дадим немного, – тихо говорит Бен.

У корсиканца остекленели глаза; кто-то наливает несколько капель в раскрывшийся рот.

Я лежу, не могу пошевелиться; ко мне привязался какой-то кашель, задыхаюсь; вокруг тихо переговариваются.

Пока корсиканец агонизировал, я немного поспал. Когда я проснулся, он был уже мертв.

Его укрыли одеялом и положили возле двери. Вчера он доставал всех из-за места, его называли старым придурком, а так как он плохо слышал, эти слова приходилось ему кричать. Когда человек при смерти, он становится невыносимым, ему все не так, с ним все ругаются. После того как на него обрушится град ругательств, он умирает.

Испанец-парикмахер ищет, где бы присесть. Все пинают его ногами; он крутится на месте, тоже ругается, потом вдруг решает сесть на мертвого корсиканца.

– Не вздумай! Не вздумай туда садиться! – кричит ему Бен.

В другом конце вагона кто-то срет прямо на пол. Сосед орет на него:

– Вот скотина!

Товарищи встряхивают его; он шепчет сквозь зубы:

– Оставьте меня… я подыхаю!