Род человеческий

Я снял куртку и рубаху. Прохладно. Оглядываю руки, они сильно исхудали, заляпаны кровью. Рубаха тоже усеяна бурыми пятнышками. Выворачиваю ее; ткань расчерчена длинными черными полосками; это вши. Я начинаю давить их целыми гнездами. Искать не приходится. Рубаха кишит этими тварями. Давлю их ногтями. Скоро руки устают от этого усилия; ногти все в крови. Время от времени останавливаюсь, осматриваю рубашку; они ползают как ни в чем не бывало. Жирные залежи гнид по всем швам; легкое пощелкивание между ногтями. Беснование ладоней, которым хочется побыстрее расправиться с этой напастью. Я ни на кого не смотрю; все заняты одним и тем же. Разорались на одного товарища, который встал на миг перед дверью и загородил свет. Выкинуть бы эту рубаху. Но тогда надо всё выкидывать, вместе с одеялом, остаться нагим. Я вне себя. Вши ползают как ни в чем не бывало. Надо собраться. Терпения здесь недостаточно. Нужны еще силы, чтобы работать руками и ногтями. Иду в новую атаку. Они все разные – коричневые, серые, белые, налившиеся кровью. Они выкачали из меня всю кровь. Они могут победить. Руки перестали слушаться. В них нет сил на это простое однообразное занятие. Скоро рубаха выпадет из моих рук, и я забудусь, откинувшись на стенку вагона. Трупы вшей останутся на ткани. А потом все окажется у меня на спине. Грудь тоже вся искусана; резко выдаются ребра. По голове тоже ползают вши. Вот сейчас они на шее. Наверное, под пилоткой больше не осталось места. Надеваю рубаху, начинаю снимать штаны и кальсоны, между ног черным-черно. Всех убить невозможно. Я сворачиваю кальсоны и выбрасываю их через дверь вагона; задерживаюсь перед открытой дверью, чтобы ветер обдул как следует ноги; они фиолетового цвета, скукожившиеся, бесформенные и огромные, лошадиные колени. В паху их видимо-невидимо, висят на волосках. Вырываю их вместе с волосами. Для них я – гнездо, сладостное убежище, они мной владеют.

Штаны тоже кишат вшами и куртка, особенно ворот. Как и одеяло. То же самое с краями одеяла, из которых я сделал портянки. Джо и А. давят вшей, задрав ноги кверху.

Есть мужчины, чьи ноги сплетаются с ногами женщин, а ладони этих женщин скользят там, где у нас вши. «Вот бы меня увидела жена…» – говорит кто-то из наших. Они там ничего не знают. Мало ли что может еще произойти. Они там ничего не знают.

Наши женщины еще не знают, что мы стали неприкасаемыми. В Гандерсхайме я звал М…, теперь не посмею. Какой-то туман окутывает меня. Все силы ушли на то, чтобы раздавить вшей и постоять у двери вагона.

Поезд прибывает в Дрезден. Открывается дверь вагона. Мы видим огромный вокзал, по которому бегают люди с чемоданами и узлами в руках. К нам поднимаются какие-то гражданские; мы лежим на полу и рассматриваем этих людей, которые поедут с нами. С ними охранник. Он заставляет нас сбиться по углам, чтобы посередине было место. Эти люди хорошо одеты, упитанны, они косятся в нашу сторону, но повернуться к нам не осмеливаются. Они сбиваются в кучу и остаются посередине вагона. При них жены, узлы, чемоданы, бегут себе спокойно. Еще час назад они сидели по своим квартирам. Охранник держится поближе к нам, а не к ним. Да, среди нас теперь эти люди, люди с ночами в своих постелях, с поцелуями и похоронами. С гладкими, спокойными лицами, хорошо держащимися в стоячих воротничках. Немецкая нация вот-вот будет разбита; немцы остаются толстыми. Они не в состоянии повернуться и посмотреть на нас. Довольно и того, что они бегут, залезают в скотовозный вагон; враги, бомбежки, какая жестокость, они знают, что почем, читают газеты, льется кровь; война – это не просто, это целая организация;

Krieg

по-немецки. Ну а те, что там разлеглись по углам, то лучше их не видеть, к тому же вагон был закрыт. Обычно их скрывают, но в такие моменты можно, конечно, на них нарваться.

Поезд отправляется. На следующей остановке немцы выходят.

Покачивание вагона убаюкивает. Поезд идет медленно, но все-таки куда-нибудь да придет. Когда он останавливается, стенки вагона начинают давить сильнее, просыпаются вши, начинают бегать по коже, которая больше не вздрагивает; в тиши остановившегося вагона тело вновь застывает, проникается обреченностью.

Я поднялся и пошел к окошку, по дороге кому-то наступил на ноги, меня обругали. У окошка свежий воздух, а в окошке одно и то же – насыпи, щебенка, пути. В конце поля высится дом, на него можно долго смотреть; смотреть долго можно на что угодно, на любой кусок пространства, лишь бы наружу, лишь бы за пределы этой клетки. Возвращаясь, я опять прошелся по чьим-то ногам; товарищи меня снова облаяли. Они начинали кричать еще до того, как я наступал им на ноги. Мне не надо было двигаться, не надо было вставать и подходить к окошку.

Поезд раскачивается; наступает ночь. Парень из Вандеи с черным пятном на правом глазу потерял свое место. У него как бы половина лица, обрубок. Левый глаз еще бегает, но тоже почти потух. Он мучается поносом. Хочет лечь к нам в ноги, садится. На него все орут, пинаются. Он стонет, на слезы нет сил.

– Подвиньтесь чуть-чуть, хоть немного! – умоляет он и опускается на пол, прямо нам на ноги.

Опять все орут.

– Сидел бы на своем месте!

Я немного подтягиваю ноги, он поворачивается ко мне:

– Скотина!

Он замирает, потом опять стонет:

– Дайте прилечь!

Ноги беспорядочно задергались. Все орут.

– Вот достал! Вот скотина!

Не выдержав пинков, он приподнимается; в темноте вагона видно, как его длинный силуэт с опущенной головой раскачивается на одном месте.

– Плевать мне на все! – произносит он и ложится прямо нам на ноги.

Все опять орут, пинаются, он стонет, но чеканит каждое слово:

– Вы все скоты, подонки, не видите, я по-ды-хаю!

Он умоляет:

– Подвиньтесь, дайте мне места подохнуть…

Плачет.

– Да мы все тут подохнем! Достал ты уже нас!

Он лежит, не шевелится, только тихо стонет.

На нашей стороне, в самом углу вагона, стонет парень с Вогезов. У него тоже понос. Он начинает искать котелок.

– Ты чего? – спрашивает сосед.

Тот не отвечает.

– Скотина, а если все так будут делать?!

– Я не могу больше, – отвечает вогезец.

– Не надо было пить!

Темно, не видно, что он делает, но слышно, как струи бьют по котелку.

– Вот скотина!

– У меня понос! Вашу мать! – со стоном выдавливает из себя вогезец.

Затем он поднимается, хочет подойти к окошку, чтобы опорожнить котелок; он идет осторожно, но все равно ступает по ногам и получает пинки; из котелка чуть выливается.

– Вот скотина, скотина! – бешено орет кто-то в углу.