Страница 79 из 108
Он указывает на старого итальянца с огромными фурункулами на спине. Старик выходит из колонны, лицо измождённо, глаза бегают. Он встает у обочины перед блокфюрером. Мы смотрим на него; ему осталось прожить пять минут на этой обочине. Идем мимо. Ничего не сделаешь. Мы еле передвигаем ноги, большинство не может даже побежать.
Эсэсовец вызывает следующего:
–
Du, komme hier!
Опять итальянец, студент из Болоньи. Мы знакомы. Я смотрю на него. Лицо порозовело. Я всматриваюсь внимательнее, у меня до сих пор в глазах этот розовый цвет. Он тоже встает на обочине, тоже не знает, куда деть свои руки; у него сконфуженный вид. Проходим мимо; его никто не держит, на руках нет наручников, он стоит один на обочине дороги, перед канавой; стоит как вкопанный. Он ждет Фрица, отдаст себя в руки Фрица. Все идут мимо. «Охота» продолжается. Теперь идут французы. Мы выпрямляем спины, чтобы не выглядеть слишком уставшими. Я снял очки, чтобы у них не было лишнего опознавательного знака. Все стараются идти поближе к правой стороне колонны, подальше от эсэсовца, чтобы раствориться в толпе. Мы торопимся, не поднимаем глаз, прячемся за чьи-то более широкие спины. Главное – не встретиться с ним глазами.
Увлажнение способности суждения – вот что вызывает желание убить. Следует быть тусклым, блеклым, гладким, заранее помертвевшим. Глаза – лишний опознавательный знак, мы носим свои глаза с опаской.
Эсэсовец снова перешел к итальянцам.
Еще один.
Выходит из колонны и встает на обочине.
Проходит несколько секунд.
Очередь. Все время одно и то же: сначала врассыпную, как будто опрокинулась какая-то таратайка, а потом несколько одиночных. Страшное звучание. Оно отдается сначала в спине, затем толкает нас вперед. И тишина леса. Это звуки не охоты, не войны; так звучит ужас одиночества, ночной, дьявольский испуг. Последний выстрел – в еще мерцающий глаз.
В хранящей молчание колонне, продвигающейся равномерным шагом вперед, нарастает страх. Никто не оборачивается, все происходит за нашими спинами. Идем и идем. Никаких мыслей. Ждем. Они могут расстрелять вот так еще человек пятьдесят, могут и всех, но пока кто-то уцелел, колонна живет, идет, спины горбятся. Ничего другого не остается. Когда останется человек двадцать, они все равно будут ждать, идти вперед до тех пор, пока эсэсовцы не избавятся от этой необходимости – сопровождать колонну заключенных. Можно подумать, что мы с ними заодно. При отправке нас было чуть больше четырех сотен. К концу наверняка останутся только капо, да еще поляки. Мы видели смерть итальянца. Он стал розовым, когда эсэсовец сказал ему: «
Du, komme hier!
» Наверное, он огляделся, прежде чем порозоветь, но эсэсовец указал именно на него; когда он понял это, сразу порозовел. Эсэсовец выискивал человека, любого, чтобы умертвить его, и вот «нашел». Когда же он его нашел, то на этом и успокоился, не задаваясь вопросом: почему этот, а не кто-то другой? Сам итальянец, когда он понял, что речь идет о нем, смирился с этой случайностью, не стал задаваться вопросом: почему я, а не кто-то другой? Наверное, тот, кто шел рядом, почувствовал, что у него наполовину оголилось тело.
Мы молчим и пытаемся быть наготове. Каждый боится за себя; но, наверное, никто из нас никогда прежде не чувствовал себя до такой степени сплоченным с другими, до такой степени заменимым любым из всех. Стараемся подготовиться. Это значит твердим: «Маленькими группами» – и представляем себя перед дулом автомата. Каждый готов умереть; да, наверное, мы все готовы к тому, что на нас падет случайный выбор, что нас обрекут на смерть. Нет, если бы такое произошло со мной, я все равно бы удивился, порозовел бы, как итальянец.
Дорога идет в гору. На откосах белеет нерастаявший снег. Снова останавливаемся. Теперь моя очередь идти к повозке. Трогаемся. Я толкаю сзади. Рядом со мной А., нормандец, я его немного знаю. У верзилы-повара в руке огромная палка. Он орет, чтобы мы сильнее толкали, а главное, чтобы не смешиваться с нами, чтобы отличаться от нас.
– Не оборачиваться, вперед, вперед!
Подъем крут. Впереди несколько товарищей тянут повозку за оглобли, примотанные к их плечам цепями. Мы задыхаемся, еле движемся.
– Вперед, вперед! – орет повар.
Сзади мы толкаем ее изо всех сил руками, теснясь, мешаем друг другу. За нами никого, только капо и эсэсовцы. Здесь все решается. Мы на пределе. За нами пустота, она сковывает наши спины. Ты толкаем, уткнувшись носом в повозку.
Рядом со мной А., нормандец, он плачет.
– Сейчас моя очередь.
– Все там будем, коли так, – говорит ему товарищ с другого края. – Не ты один. Так что подожди.
А. плачет и снова за свое:
– Сейчас моя очередь, этот испанец меня запомнил, пнул тогда меня, обозвал притворщиком.
– Ну и что?
А. остановился, закачался, потерял место у повозки, немного отстал, но пытается сунуть руку обратно. Он не хочет, чтобы его увидели с опущенными руками. Главное – держаться за повозку.
Верзила-повар орет на него:
– Эй, ты там, дылда, толкать-то будешь?!
А. суетится, пытается пристроить свою руку к повозке. Мы чуть раздвигаемся, он совсем потерял голову от страха, хнычет:
– Видишь, они меня запомнили, сейчас застрелят. – Голос у него дрожит, он опять за свое: – Съездишь к моей матери, а? Расскажешь?
– Твою мать, перестань, чем мы лучше! – отвечает товарищ с другого края.
Говорят они тихо. А. замолчал, по щекам текут слезы. Тот, кто ответил ему, идет рядом со мной, с другого края, теперь он тоже молчит. Мы почти на вершине. Сил почти не осталось. Я не чувствую ничего, кроме своих рук и ног. Забыл про тех, что сзади; иду вперед, как осел, мотаю головой то вверх, то вниз. Мы на вершине. Стало полегче.
Свисток. Останавливаем повозку. Они сзади и подходят. Не оборачиваться. Я чувствую их своей спиной, чувствую Фрица.
Он не говорит
Zurück
. Медленно отходим от повозки и догоняем своих. Лицо А… просветлело, он улыбнулся.
Ближе к вечеру мы спускаемся по склонам Гарца. Вокруг сумрачный лес. Подходим к какому-то городку. Когда мы были на вершине, день переломился надвое. Больше не расстреливают. Можно расслабиться и поболтать. День выдался тяжелым, это было понятно в самом начале. Завтра будет, наверное, не лучше, но сначала хотя бы поспим. Почти привыкли, чего там. Мы прошли через город и остановились перед вокзалом, рядом лесопилка. Топчемся в грязи, кругом лужи. Почти стемнело. Нас повели на лесопилку. Света нет. Я взял две доски и уложил на пол, доски крепкие, свежераспиленные; укладываюсь на них.