Страница 80 из 108
Напился ледяной воды в Гарце, живот прихватило, надо подниматься. В темноте натыкаюсь на чьи-то ноги, руки. Рядом с дверью небольшое цинковое ведро, вокруг уже стоят несколько человек; один сидит на ведре, остальные ждут, перетаптываются.
– Давай побыстрее.
Тот смеется:
– Ну, посрать хотя бы дайте.
Кто-то спорит:
– Ладно, потом досрешь, я больше не могу.
Товарищ поднимается, другой сразу бросается к ведру. Тот, кто встал, поддерживает штаны, ему кажется, что товарищ сидит непозволительно долго.
– Я же тебя пропустил, потом закончишь.
Тот сидит, не двигается, постанывает. Первый дает ему подзатыльник:
– Ты же говорил, что я засиделся, а сам…?
Остальные начинают галдеть:
– Чего вы там, вашу мать, давайте уже!
Товарищ не двигается; другие обступают его, круг замыкается; они нависают над ним, он поднимается, но не уходит:
– Я перед тобой был.
Они еще толкаются, а третий уже на ведре. Молчим. Вокруг нас стоны и долготерпение. Больше ничего.
На заре выходим с лесопилки. Пошел четвертый день, как мы вышли из Гандерсхайма. Воздух холодный. Идем вдоль речки, окаймляющей равнину, потом переходим ее и оказываемся у подножия высокого холма. Кругом по склонам сплошь лес. Мы все запомним это небо Германии, по которому беспорядочно проносятся облака. Идем вверх по узкой тропе; колонна рассредоточилась, вытянулась цепочкой. Мы вышли на лесную дорогу. Вчерашняя успокоенность улетучилась. Страх наводит сам лес, туман. Сон вычерпал до дна эту умиротворенность, которой мы достигли, спускаясь по склонам Гарца. Мы вновь ощущаем себя немощными, тощими, блеклыми, на все готовыми. Если они снова начнут, мы опять будем прятаться друг за друга, уклоняться от повозки, гнуть спину, прибавлять шагу. Вчерашний день не притупил наши чувства, как можно было бы подумать вечером. Мы столь же невинны, наши страхи никуда не делись, отдых только подстегнул их. Возможно, для каждого это дело одного дня. Вчера мы торопились, боялись, может быть, попусту, но страх лопнул, как воздушный шар, пока мы спускались по Гарцу. А сегодня, открыв глаза, мы вновь увидели, что он навис над нами, над головой каждого из нас. Тут один произнес то, что вертелось в голове каждого:
– Дотянуть бы до сегодняшнего вечера.
Сегодня вечером мы будем километрах в двадцати отсюда, а может, и в двух-трех – останемся лежать под деревьями.
Передышка, потом еще одна. День будет поспокойнее. Солнце уже высоко. Мы проходим через деревушки. На дорогах встречаются укрытия, но пушек не слышно. Горы глушат канонаду. Вперед и вперед. Наверное, это конец этапа. Снова наваливаются усталость, голод, а вместе с ними и умиротворенность. Спокойствие. Подступает жажда. Кто-то выбегает из колонны и спускается в придорожную канаву. Встают на колени, пытаясь зачерпнуть воды ладонями. Их видит эсэсовец – выстрел, мимо. Сегодня не расстреливают, но оружие на взводе. Всегда есть очередь про запас.
Вдруг – раздвоенный хвост! Будто стрекоза взмывает в небо! Нам приказывают прятаться по канавам. Самолет пикирует, выискивает цель и сбрасывает бомбу. Еще самолеты; гул моторов греет нам сердце; эсэсовцы прячутся, мы же спокойно, уверенно смотрим в небо.
Налет завершен. Мы снова строимся в колонну. Подходим к Вернигероде. Часов шесть, может, чуть больше. Небо золотисто-желтого цвета. В город входим по аллее, усаженной деревьями. Маленький и тихий городок. Немцы идут по тротуарам, заходят в свои дома. Булочные. Бакалейные лавки. Магазины.
Вчера утром, когда расстреливали наших товарищей, эти немцы также спокойно ходили по своим тротуарам; мясник взвешивал пайку мяса. Чей-нибудь больной ребенок метался в кроватке, у него было порозовевшее лицо, мать обеспокоенно в него вглядывалась. А на обочине стоял итальянец, у него было розовое лицо, это смерть просочилась ему под кожу, он даже не знал, что ему делать, чтобы иметь естественный вид. Сейчас, вероятно, эта мать смотрит, как мы идем по городу: пленные. Еще пять минут назад они знать не знали о нас, вчера утром тоже, мы же были пропитаны страхом и видели своих матерей, а эта мать смотрит и ничего не видит. Одиночество этого маленького и тихого города, он будто застыл после бомбежки. Немцы проигрывают войну, гибнут их мужья, а жены молятся за них. Но кто видит, как рвет их в клочья осколками, и кто видел, как вчера в Гарце они были расстреляны под деревьями? Кто видит этого малыша с порозовевшим лицом, что мечется в своей кроватке, и кто видел, как вчера на дороге порозовело лицо итальянца? Кто видит этих двух матерей – мать малыша и мать итальянца из Болоньи? Кто воссоздаст единство всего этого? Кто разъяснит эти непомерные расхождения и непомерные сходства? Но видеть это может каждый.
Пока мы живы, мы на своем месте и играем свою роль в этом деле. Немцы здесь тоже играют свою роль – когда идут по тротуару, когда едут на велосипедах, когда смотрят или не смотрят на нас; они играют свою роль в этой истории. Все они что-то делают по отношению к нам. Они могут бить больных сапогами в живот или просто их убивать, могут запирать людей с поносом на ночь в соборе, а потом расстреливать их за то, что они там обделались; могут в миллионный раз орать
alle Scheisse, alle Scheisse
, но между ними и нами существует отношение, которое ничто не может разрушить. Они знают, что делают, и они знают, что делают с нами. Знают так же хорошо, как если бы они были нами. Так оно и есть. Вы – это мы! Мы смотрим на каждого из них, они «ничего не знают», а нам так и хочется залезть в сознание каждого, кому бы очень хотелось не видеть ничего, кроме куска полосатой ткани, вереницы людей, обросшего лица или бравого эсэсовца во главе колонны. Они нас не знают. Всякий раз, как мы проходим через город, один людской сон проходит через другой людской сон. Вот что называют видимостью. Но мы все знаем, мы знаем друг друга, и те и другие.
Проходя через Вернигероде, мы всматриваемся в тех, кто идет по тротуару. Мы ничего не высматриваем, нам просто хочется, чтобы они нас увидели, чтобы не пропустили. Мы показываем себя.