Род человеческий

Так вот, зверь здесь – это роскошь, а дерево – божество, но нам не стать ни зверем, ни деревом. Мы этого не можем, и эсэсовцы не могут довести нас до такого состояния. Маска спадает, когда принимает самый безобразный вид, когда почти заменяет собой наши лица. И коль скоро в этот миг нам приходит мысль – а здесь, конечно же, нет ничего существеннее мысли: «Эсэсовцы такие же люди, как мы», – раз между эсэсовцами и нами, то есть в момент наивысшего напряжения между живыми существами, когда предел порабощения одних и предел могущества других вот-вот застынут в каком-то сверхъестественном обоюдном отношении, мы не можем разглядеть никакого сущностного различия перед лицом природы и перед лицом смерти, это значит, что мы вынуждены признать: есть только один род человеческий. Мы вынуждены признать, что все, что скрывает это единство, все, что ставит людей в положение эксплуатируемых, порабощенных и тем самым подразумевает разнообразие человеческих видов, все это – ложь и безумие, а мы тому наглядное, самое неопровержимое свидетельство, ибо самая жалкая жертва не может не показать, что власть палача не что иное, как один из видов власти человека: власти человекоубийства. Он, палач, может убить человека, но не может его видоизменить, превратить во что-либо другое.

Когда я открыл глаза, было светло; небо было молочно-бледным. Во рту пересохло, хотелось пить. Вокруг меня вперемешку лежали товарищи, рядом – пустые мешки из-под галет. Тишина, возле двери по-прежнему стоял эсэсовец. Я вышел помочиться. Земля была влажной, на траве блестела роса. Собаки спали. Я помочился, потом потянулся. Пар от теплой мочи поднимался в воздух. Дальше светлела равнина, вдоль сада бежал ручей. На склонах виднелись коричневые или рыжие стволы елей. С другой стороны, по краю дороги, по которой мы спускались накануне, простирался большой луг. От долины веяло влажностью и свежестью. Казалось, что вершины холмов, вырисовывавшиеся в чистом небе, были бесплотными, почти воздушными, что я сам, стоя на этом гравии в саду, ничего не весил. Я пошел напиться к ручью, поплескал водой на лицо. Меня пробрала дрожь, я почувствовал, как ощетинилась кожа на ногах и затряслась челюсть; земля меня не держала; если бы кто-то в этот момент толкнул меня, я бы грохнулся; если бы мне вздумалось бежать, тоже грохнулся бы. Мы почти все были такими, все всегда дрожали в утреннем воздухе, втягивая голову в плечи.

Когда я вошел обратно в строение, на меня пахнуло теплом; многие всё еще спали. Мы всё еще создавали это тепло, этот запах, все эти пустопорожние доходяги, прилепившись друг к другу, создавали это теплое облако, это оно дымилось, когда они мочились. Прослойка теплого воздуха, прослойка галет в пустом животе, вонючие робы, прослойка кожи на ногах, которая, конечно же, усыхала, прослойка грязных кальсон с вшами в швах грязной рубахи. Вот бы выскочить нагишом на улицу и чтоб тебя всего вытравили, отскоблили до крови, а потом растянуться на траве, пропитанной росой, вода и воздух сделают свое дело.

Товарищи медленно просыпаются; они опять принялись за собачьи галеты. У меня остался кусок хлеба. Его надо бы поберечь, иначе ничего не останется на вечер. Тем не менее я ем свой хлеб, ем и галеты. Как тут избежать поноса.

–

Antreten!

– орет капо.

Я наконец закончил со своими бечевками. Мы медленно выходим. Собаки не лают. Нас пересчитывают. Потом мы переходим через ручей и вступаем на луг, поднимающийся к дороге, с которой мы сошли вчера вечером. Пушек так и не слышно. Похоже, что сегодня пройдем километров двадцать. Я справлюсь. Сели на лугу, поели галет, даже немного посмеялись. Все равно нас догонят; куда мы денемся. Попадем в окружение, до конечного пункта не добраться. Куда нас ведут: Бухенвальд, Дахау? Дахау? Ты шутишь… Дахау черт знает где, нас освободят по дороге. Догадки не убеждают или ничем не подкреплены. Ничего не известно. Охранники почти не разговаривают. Капо знать ничего не знают. «Освободят по дороге», – это говорили карты Франсиса. Кто-то ему напоминает. Франсис просто повторяет, что тогда выпало: «Переезд… нас освободят по дороге». Товарищ отмалчивается, он никогда не верил картам. Он никогда не верил и в то, что его могут сбить с ног ударом приклада или пустить в него очередь из автомата. Теперь он уже не знает, чему верит и чему не верит. Вполне возможно, что нас так и освободят по дороге; американцы могут быстро продвинуться. Но эсэсовцы перестреляют нас быстрее. И все же не могут они всех перестрелять. Но они перестреляли всех больных, и ничего. Карты говорят, что нас освободят по дороге после переезда, так выходило всякий раз, когда Франсис раскладывал свою колоду, но ведь эти карты полный бред. Но если это переезд, значит все может произойти и завтра, а завтра придет так быстро, что даже не заметишь. Но ничего такого сегодня не видно, такое просто так не происходит, сначала должны быть какие-нибудь знаки. Но разве это не знак, что мы идем по дороге, и никто, по всей видимости, не знает куда. Все, хватит, товарищ отказывается продолжать.

–

Krieg ist fertig! Krieg ist fertig!

[59]

[Война окончена! Война окончена! (нем.).]