Род человеческий

Мы прошли через несколько деревень, вступили на лесистый участок. Дорога перестала петлять, она тянулась по краю леса. Эсэсовец просвистел остановку. Все сразу разбрелись, расселись под деревьями. Я сидел вместе с Франсисом, Риби, Полем и Казенавом, парижанами. Мы вынули хлеб. Небо затянуло облаками. В лесу было сумрачно. Спину обдувал свежий ветер. Начали есть хлеб. Эсэсовцы оцепили нас кругом, сняв винтовки, расселись метрах в двадцати один от другого; они тоже ели. У них был другой хлеб. Они отрезали от него огромные ломти, не берегли его, не то что мы. Три четвер-ти каравая исчезали на глазах; я съел уже больше четвертины, а это был только первый день пути. Я отрезал кусок поровнее, сверху положил маргарин, потом стал вырезать ножом небольшие кубики и медленно их разжевывать. Во рту быстро образовалась жидкая каша. Мы ели, опустив головы, всматриваясь то в хлеб, то в землю. Русские и поляки молчали, мы тоже. Итальянцы переговаривались. У Люсьена был небольшой ящик, который он нес на плече, повесив его на палку. В лесу он открыл его, вытащил оттуда кусок мяса и ел с хлебом, потом еще сварил себе кофе. Он был в теле, свой ящик тащил без всякого труда. В дороге он стал потише, не орал, шел вместе с поварами.

Все что-то ели: Люсьен – мясо; эсэсовцы – колбасу, мармелад; мы – хлеб с маргарином. Эсэсовцы ели, как обыкновенные солдаты. Мы же крохоборничали, не могли позволить себе и говорить, и есть. Хлеб таял на глазах. Я сделал над собой усилие и спрятал его под куртку, а нож убрал в карман. Свистка пока не было. Я растянулся на мху, от него веяло свежестью. Война все равно скоро должна была закончиться. Среди ветвей виднелось небо. Один товарищ как-то сказал в блоке: «Это будет самый лучший день в моей жизни, да, самый лучший». Небо было совсем рядом, от влажного мха веяло свежестью, грудь грел приличный кусок хлеба; хлеб еще остался, скоро можно будет отрезать еще; наверное, мне суждено было отрезать последний кусок, будучи узником. Последний кусок войны. Я еще жив и готовлюсь пережить самый лучший день в моей жизни, всё так. Эсэсовцы оцепили нас, чтобы не дать этому дню наступить. Кто-то умрет, мы или они. А кто заплатит? Казенав долго не протянет, у него ревматизм, эсэсовцы не хотят ни умирать, ни просто убраться. И все остается в силе: появись здесь парашютисты, все кончится прямо здесь, на это уйдет минут пятнадцать. Мы узнаем своих, побежим по дороге, да, чтобы побежать, нам хватит сил.

Спина вбирает влажность мха. Эсэсовцы переговариваются. Вот бы вмешаться, вот бы сказать: «Войне конец, остановитесь… Мы просто уйдем…» Мы не может сказать правды. Нам

никогда

не поверят. Мы не могли видеть то же солнце.

Krieg ist nicht fertig, nein, nein…

[57]

[Война еще не окончена, нет, нет… (нем.).]

и дуло в живот. Они проигрывали войну и спокойно ели.

Мне стало холодно, я поднялся. Поль продолжал есть; он смотрел на остатки хлеба, отрезал еще кусок; ему не пришлось слишком долго думать. Я же думал, ощупывая свой кусок под курткой; свисток эсэсовцев уберег мой хлеб.

Колонна перестроилась; ноги не гнулись; посвежело, вши не кусались. Колонна двинулась. Мы выигрывали войну. Сегодня утром они убивали наших товарищей, но мы выигрывали войну, они же ее проигрывали. На меня опирается Казенав; эсэсовцы пышут здоровьем, старший по польскому блоку одет в форму, за плечом винтовка, шагает рядом со старшим эсэсовцем. Казенав еле передвигает ноги, тяжело дышит.

Мы шли и шли. Сейчас, наверное, часов пять. Равнина осталась позади. Дорога резко пошла в гору, идем вдоль какого-то карьера. Домов не видно. Откуда-то доносится собачий лай. Останавливаемся, те, кто тащит тележку, не поспевают. Ждем. Когда они появляются на последнем повороте, снова пускаемся в путь. Небо розовеет. Облака плывут, скользят. Свежеет. Уже вечер. Подъем довольно крутой. Идущий впереди меня останавливается. Склоняет голову, его поддерживает стоящий рядом.

– Не останавливайся, иди, иди, иди, уже скоро, сейчас придем! – говорит его товарищ. Тот молчит, тяжело дышит. Пока еще никто не упал. Но капо увидели, что они стоят. Другие их обходят. Немного постоять можно, еще тянутся итальянцы, но нельзя пропустить всю колонну. Фриц остановился, выжидает. Я обернулся, товарищ так и стоит, не двигается, голова опущена. Другой подхватывает его руку, кладет на свое плечо и тащит его. Мы все еле передвигаем ноги, скоро они нагонят нас; я вижу, что товарищ плачет.

Фриц снова пошел. Тот снова остановился, опустил голову, взялся за живот, губы его перекошены, он висит на плече товарища. Капо выжидают. Все увидели, что капо наготове. Товарищ снова говорит ему: «Давай, иди, шагай, шагай, подходим»; тот держится за живот. Надо, чтобы он пошел. Товарищ тянет его; он делает два шага, останавливается, сгибается, держась за живот. Капо наблюдают; ждут, какое он примет решение. Тут ничего не сделаешь.

Он снова пересилил себя, пошел.

Смеркается, собачий лай приближается; он доносится из долины, чернеющей перед нами. Пушек больше не слышно. На одном из поворотов колонна останавливается. Справа какая-то дорожка уходит резко вниз; поляки и русские остаются на большой дороге; мы вместе с итальянцами начинаем спускаться. Почти бежим; лай становится все ближе и ближе; только его и слышно в вечерних сумерках. Небо красное, по нему проплывают облака. Мы семеним вниз, натыкаемся на камни, колени еле держат. В глубине долины появляется большая деревянная постройка, видны даже собачьи будки. Так же лаяли собаки в Бухенвальде, во Френе тоже. Это собаки эсэсовцев, из этой пары: эсэсовец – собака. Они, эти собаки, поначалу предстают прямо как эсэсовцы – небольшие и грациозные, играются.

В долине сумрачно. Собаки нас кусают, ночь – тоже. Собаки за них, долина тоже за них, как и ночь; мы у них дома. Это полотно красного неба, этот лес вокруг – все это давит на нас. Кто нас здесь найдет? Наши выигрывают войну, но здесь этого не слышно, пушек больше не слышно; слышно только собак.

Мы спустились почти на самое дно долины. Слева – большое деревянное строение. Мы сходим с дороги и идем по ведущей к нему тропинке. Перед домом большой сад, в нем множество собачьих будок. У каждой – своя, каждая лает. Наверное, здесь мы и будем ночевать. В саду останавливаемся, нас пересчитывают, потом входим в строение – просторный зал, похожий на гимнастический. Есть пол, на него и падаем.