Род человеческий

Среди них стоял и рейнец. Тоже был в форме фольксштурма; он смотрел на нас с печальным видом, к которому мы уже привыкли. Наверное, этим немцам тоже предстояло воевать, рейнец тоже должен был получить винтовку и, может быть, кого-то убить. Непохоже, чтобы ему было смешно; он уже давно знал, что война проиграна, тем не менее тоже надел форму, тоже мог оказаться в плену. Наверное, он даже не представлял, как выкрутится, тем не менее, ждал этой катастрофы. Точно, настал час, когда «герои» должны либо подохнуть, либо забиться куда-нибудь, когда он сам, если его не убьют, сможет наконец-то, оставшись в одиночестве – его мать погибла при бомбардировке, он нам рассказывал, а дом был разрушен, – когда он сам сможет, наконец-то вздохнуть.

Мы прошли мимо завода. Дорога пролегала вдоль возвышенности, на которой стоял собор, где мы прожили три месяца. Повороты, которых мы никогда не видели. Речка. Собор, вид сзади. За поворотом – равнина. На темном горизонте несколько холмов. Дымок от паровоза, пересекающего равнину. Сзади остаются пустые бараки и опустевшие вышки. Мы уходим от этой ямы в лесу, скоро уже ничего не будет видно. Дорога идет на подъем, взбираемся на холм, ход замедляется, все тяжело дышат. Порыв ветра, небо уже не такое чистое. Куда нас ведут? Немцы отступают, ищут укрытие. Вдали виднеется село, там спокойнее, чуть дальше от фронта. Пушку будет не так слышно. Каждый шаг – это шаг против нас самих, дай нам волю, мы пошли бы назад или по меньшей мере, в то время как эти с винтовками делают два шага, мы бы делали только один. Война не спешит; пока она не хлопнула нас по плечу, спасения не дождешься; поворот за поворотом, надо пройти все эти повороты, только тогда наступающие настигнут, а кто им про нас расскажет? Кто нас вообще видел? Мы идем вместе с эсэсовцами, бежим вместе с ними по завоеванной земле. Возможно, они думают, что мы нарочно медлим, поддерживаем этот бой, который принесет нам свободу. Они идут и идут. Недовольно морщатся, бьют нас прикладами, давай, давай, бей напоследок.

Во всем этот предприятии мы останемся с немцами до самого конца. Возможно, настанет такой день, когда мы одни будем идти по этой дороге, будем оборачиваться, вертеть головами, искать их, но никого не будет, все будет кончено.

Проходим через деревушку. Дорога грязная. Дома низкие, перед ними стоят женщины, желтоволосые дети; открытое бистро, внутри никого. Мужчин не видать. Женщины смотрят на эсэсовцев. Один из них заходит в бистро. Наши эсэсовцы окопались в тылу. Наверное, все мужчины из деревни на фронтах. Женщины так и стоят, смотрят на нас. Это плохой знак, если по деревне прогоняют таких, как мы. Вспоминаются маленькие деревушки, по которым мы проходили, отступая с линии Мажино. Здесь тоже останется все как есть. Мы оставляем эту деревню нашим. Она будто вымерла, неподвижные женщины, бредущая колонна; это знак поражения, теперь никого не обманешь. Но деревня все еще в немецком пространстве, которое говорит нам

нет

. Будут они сражаться за свою деревню или не будут, она говорит нам

нет.

В домах висят портреты Гитлера. Эсэсовцы могут спокойно зайти в бистро. Хозяйка их приветливо встречает. А мы – пустое место. Дня через два деревушку проглотят, но дома останутся прежними. Там, перед нами, стоят эти дома, простираются эти равнины, где нам по-прежнему будут говорить

нет,

хотя бы еще один день. Нас тоже хотят заставить говорить

нет.

Хотят, чтобы мы были покорными, чтобы мы

предпочли

Германию, хотят, чтобы мы до самого конца оставались с теми, кто будет сражаться за последнюю пядь немецкой земли.

Деревня осталась позади. Охранник-эсэсовец дал мне нести свой чемодан. Тяжелый. Мы несем все, что не поместилось на тележку. Я перекладываю его из руки в руку, тяжелый. Жжет ладони, тянет вниз руку, сгибает спину. Рука – как палка, которую грузом тянет к низу. Разожми я пальцы, чемодан упадет, может, даже развалится. Нет больше сил как больно. Я меняю руку. Лицо застывает, сколько мне его тащить? У меня еще осталось немного сил, чтобы идти, но нужно избавиться от этого чемодана. Меняю руку. Каждую минуту меняю руку, боль даже не успевает пройти, так и жжет. Смотрю на товарищей, некоторые тоже несут чемоданы; они раскраснелись, я тоже, наверное, весь красный; другие – с серыми лицами – тоже еле идут, но стараются держаться подальше от того, кто с чемоданом, – чтобы не пришлось нести его, если что.

Я ставлю чемодан на землю и иду дальше. Товарищи сзади обходят его, никто не хочет нести. Эсэсовец заметил, подлетает ко мне – удар прикладом, еще один, еще. Надо, чтобы я вернулся. Он так и стоит на земле, по ходу колонны, метрах в тридцати. Я поднимаю его, эсэсовец не сводит с меня глаз, я быстро иду вперед, почти бегу, тело выгибается влево, пытаюсь вернуться на прежнее место. Чуть перевожу дух, очки соскальзывают на нос, поправляю их левой рукой, потом меняю руку. Все, конец, так и есть, не хватает воздуха, я не владею телом, мне остаются только гримасы на лице. Если остановиться – удар прикладом. Если упаду – очередь. Все может произойти очень быстро. Снова ставлю чемодан на землю. Эсэсовец не заметил. Ухожу в правую сторону колонны, слышать больше ни о чем не хочу.

Теперь я знаю, что подобное усилие, если мне снова придется его предпринять, меня просто убьет. Я и так почти не владел собой, не мог закрыть рта, не узнавал товарищей. Силы исчерпаны; голова еще работает, может еще сказать: «надо», «надо», но это ненадолго, она тоже теряется, перестает чего-либо хотеть. Я продержался девять месяцев. Если они еще взвалят на меня чемодан, мне конец.

Колонна идет вперед. Шаг, еще один, левая нога, правая нога, не знаю, насколько их еще хватит, этих ног. По крайней мере, еще не край. По крайней мере, можно будет опереться о руку товарища, но если потом не собраться с силами, товарищ долго не протащит. Надо просто сказать: «Больше не могу». Он попытается заставить меня, сам проделает громадное усилие ради меня, сделает все, что можно сделать для того, кто перестает собою быть. Я повторю: «Больше не могу». Потом еще раз, еще. У меня будет такое выражение лица, которое отличает тех, у кого уже нет сил хотеть. Большего он сделать не сможет, я свалюсь.