Страница 71 из 108
Оба говоривших лежали на своих матрацах, уставившись в потолок; они переглянулись, прислушались. Только они заговорили, но прислушивались все, все напрягли слух. Все эти обритые, вытянутые головы с бегающими глазами прислушивались. Но больше ничего не было слышно.
Их только что расстреляли – Пелаву, малыша Андре, еще двоих наших, больных (но про больных мы еще не знали), пока мы натягивали свои ботинки. Расстреляли Пелаву, который едва проснулся, потом еле натянул свои ботинки, как и каждое утро, потом пошел вместе с капо и остальными, прошел вот здесь, перед моей кроватью, ничего не сказав; он не знал, куда их ведут. Просто ушел, как ушел бы любой из нас, не зная куда. Они все так ушли, ничего не зная, их повели странным путем, как нельзя более странным. Они все дальше уходили от спального блока, карабкались к лесу. Они только что вылезли из своих кроватей, а их заставили карабкаться к лесу, при этом Фриц ничего не говорил. Никто ничего им не говорил. Им самим пришлось все понять. Правда, такое было здесь впервые.
Мы никогда не узнаем, когда они поняли, что их расстреляют, потому что они сказали, что не могут идти пешком. Да и что могли сказать им капо? Они суетились в блоке, торопились, нервничали, но не орали как-то особенно сильно на Пелаву и остальных. Они даже не били их. Более того, как-то успокоились, когда стали выходить из барака.
Нет. Когда они пришли в лес, вот так, вереницей, с капо, румыном и двумя другими немцами, и когда больные в сопровождении эсэсовцев дошли до леса, они просто остановились.
Все были спокойны, чуть отошли; выстрелили – в тех, кто был с пневмонией, с бронхитом, с туберкулезом, с опухшими ногами, кто был без голоса, кожа да кости, во всех тех, кто верил, что они повернут налево, к дороге. Очередь, еще одна, тишина, одиночные выстрелы. Пули входили в животы, а мы сидели на своих матрацах, всматривались, вслушивались.
* * *
Да, мы всё узнали потом, позже. Мы узнали также, что Феликс пытался бежать, скрыться в лесу. За ним погнался Фриц, всадил ему пулю сначала в плечо, а потом добил выстрелом в голову.
В спальном блоке мертвая тишина. Но мы слышим эти очереди, слушаем без конца и начинаем мало-помалу понимать. Наступила последняя фаза, развязка, сердцевина всего дела. Это пушка развязала руки эсэсовцам, это на нее они ответили своими очередями. Теперь они насмерть повязаны, до самого конца, до поворота, которого нам не увидеть.
Я вышел из блока, направившись в сортир. На плацу никого. По тропинке, ведущей из леса, спускались человек десять заключенных с лопатами и кирками на плечах, за ними шли Фриц и остальные капо. Это были русские, которым эсэсовцы приказали закопать мертвых товарищей.
Когда я зашел в сортир, там мочился один русский. По букве F на моей куртке он понял, что я француз; он повернулся, посмотрел мне в глаза и негромко сказал:
–
Kamerad kaput
.
–
Ja
.
Через час начали раздачу. Нам выдали по три четверти каравая на дорогу. Товарищи стояли с огромными кусками хлеба – нам так много еще ни разу не давали – и куском маргарина. За раздачей наблюдал Фриц. Довольный такой, улыбающийся. Проходя мимо, я задержал дыхание, чтобы не чувствовать его запаха. Сегодня утром на раздаче он никому не дал в морду, никого не пнул, был даже приветлив. Они уходили вместе. Он только что убил нескольких наших товарищей, веселый такой, бодрый. Вскоре снова встанет во главе колонны, продолжит свое дело.
Я вернулся в блок со своим хлебом, сел на матрац и отрезал ломтик. Рядом сидел товарищ, он уже жевал свой хлеб. К нему подошел еще один и спросил:
– Ты думаешь, их в самом деле убили?
Жевавший посмотрел на него презрительно:
– Идиот! Ты что, ничего не понял?!
Они километрах в сорока, полчаса на машине. Нам нельзя больше здесь оставаться, завтра бои будут уже здесь. Они нас уже коснулись; самолеты летают все ниже; они почти здесь. Эсэсовцы бегут, но забирают нас с собой.
Всю команду собрали на плацу. Не обошлось без сюрпризов: старший по польскому блоку, заключенный, который еще несколько дней назад радовался скорому освобождению, переоделся в форму, за плечами винтовка. Двое поляков-капо тоже с винтовками. Они заключенные, заключенные с винтовками, эсэсовцы доверили им винтовки, и эти винтовки будут обращены против нас. Нас несколько раз пересчитывают. Я сделал себе мешок из наволочки, положил туда свой хлеб. У нас у всех через плечо скатанные одеяла. Приходят эсэсовцы: блокфюрер, который избивал К., унтер-офицер из санчасти, расстреливавший больных, лагерфюрер, австриец. Рядовые эсэсовцы, кто с винтовками, кто с автоматами, капо, лагерполицай, еще какие-то типы, кто с винтовками, кто с автоматами. Часть вещей эсэсовцев погрузили на большую тележку, которую мы будем везти по очереди. Мы же понесем другие вещи эсэсовцев.
Перекличка. Капо и эсэсовцы осматривают бараки. Там никого.
На плацу припекает, земля уже совсем сухая. Свисток, мы трогаемся в определенном порядке: поляки, русские, французы, итальянцы. Примерно четыреста пятьдесят человек.
Лес стоит зеленый-зеленый, над ним сияет солнце, холм переливается рыжим и зеленым. Вот оно и прошло, это утро. Я огляделся, убедился, что тех среди нас не было. А наступавшие – в сорока километрах, времени, чтобы умереть, больше чем достаточно, можно умирать и умирать, до самого конца. Наши товарищи слышали пушку, они умирали и слышали.
Мы подошли к воротам, затянутым колючей проволокой; справа санчасть, там никого; постели не убраны; печка еще теплая, на полу валяются обрывки бумажных бинтов. На постелях остались следы от их ног, боков, тел. В санчасти, где когда-то было тепло, где кто-то, как, например, К., угас в одиночестве, куда нам всем хотелось попасть, чтобы немного отоспаться, чтобы просто полежать, теперь никого нет.
Они остались на холме. А мы не умрем здесь, никогда не вернемся за эту колючку. Нас подгоняют; лагерь должен быть освобожден от таких, как мы, очищен; нас же надо охранять или поубивать. Теперь все ясно.
Мы повернули налево, в обратную сторону от фронта. Прошли мимо завода, немцы-мастера стояли у ворот, все были в форме. Казалось, иным из них наплевать на нас, мы для них – пройденный этап, нас гнали в тыл, там были еще такие уголки, где нас можно было помучить.