Страница 68 из 108
Гастону Риби было около тридцати. До войны он работал преподавателем. У него было широкое лицо с массивными челюстями. Сначала он работал в стройкоманде, потом – на заводе. Теперь он и еще несколько товарищей работали в так называемой шахте. Это был такой туннель, который по приказу эсэсовцев прорывали в холме, рядом с их бараком. Каждый вечер товарищи, работавшие в шахте, приходили по уши в земле и валились с ног от усталости. Те, кто работал в погрузочной команде, всегда могли получить по шее или по почкам от капо или эсэсовцев, но нам все равно было легче. Можно было уклониться от удара, можно было спрятаться где-нибудь на заводе на час или два. Они же все время находились в туннеле и вывозили оттуда землю с утра до вечера, не имея в животе ничего, кроме утреннего куска хлеба. Когда Гастон возвращался, ему едва хватало сил выпить свой суп, потом он падал на матрац, и глаза у него тут же смыкались.
Эсэсовцы превратили их во вьючных животных, но не смогли запретить им, этим вьючным животным, которые закапывали себя в холме, думать; не смогли запретить им переговариваться, взвешивая каждое слово, которое надолго оставалось в ушах. Гастон закапывал себя не в одиночку; в туннеле вместе с ним работали товарищи, они орудовали лопатами и возили тачки с землей, по утрам у всех у них было чуть больше сил, чем вечером. Немец-бригадир мог гордо носить свои маленькие усики и фуражку фольксштурмиста, мог свободно подгонять вьючных животных, но не мог помешать тому, чтобы слова переходили от одного человека к другому. Их было немного, этих слов; разговоров как таковых здесь не было, работа в туннеле не требовала слаженных групп, никто из товарищей не оставался с одним и те же напарником на несколько часов кряду. Слова или фразы рубились в ритм работы лопаты или тачки. Разговор как таковой требовал слишком много сил. Важно было уместить то, что следовало сказать, в несколько слов. Гастону, например, следовало сказать:
– В воскресенье
надо что-нибудь предпринять,
мы не можем просто так сидеть и чего-то ждать. Надо остановить голод. Надо переговорить со всеми. Кое-кто совсем опустился, махнул на себя рукой, они решили просто подохнуть. Есть такие, кто думать забыл, за что они здесь. Надо поговорить.
Это происходило в туннеле, и одно вьючное животное передавало эти слова другому вьючному животному. Так сплеталась человеческая речь; это был не язык проклятий и ругательств, не отрыжка пустого желудка, не лай голодных псов, дерущихся за черпак добавки. Эта речь отдаляла человека от грязной и желтой земли, отличала его от нее, благодаря этой речи человек не зарывался в грязную и желтую землю, а становился ее господином, и благодаря своему господству, могуществу он мог оторваться также от зияния своего пустого живота. Так открывался человеческий мир – в самом сердце шахты, изогнувшегося тела, искореженного лица.
В блоке становилось все темнее. Кто-то грелся возле печки. Многие лежали по койкам. Все знали, что сегодня вечером «что-то» будет, все чего-то ожидали. Гастон с одном товарищем пошел за барак, чтобы взять там один из щитов, которые мы таскали с насыпи. Они принесли и положили грязный щит между двух кроватей, стоявших у самой двери. Подмостки. Поскольку уже совсем стемнело, Гастон зажег маленькую самодельную лампу – это была жестяная коробка с машинным маслом, в котором торчал кусок ветоши, – и поставил ее сверху, над подмостками, чтобы видеть того, кто будет говорить. Все это Гастон проделывал в полном молчании. Остальные внимательно следили за ним со своих кроватей. Те, кто был у печки, тоже посматривали на Гастона и на лампу, следя при этом за жарившимися очистками.
Итак, все было готово. Надо было начинать. Правда, не все еще подошли. Гастон пошел в соседний блок за Джо, верзилой из Невера. У Джо был квадратный череп, черные глаза, по углам рта шли длинные складки – от носа до самого подбородка. Он сидел на матраце и зашивал штаны. Остальные, как и в нашем блоке, кто сидел возле печки, кто валялся по своим матрацам.
– Что я должен делать? – спросил Джо своим громким и гнусавым голосом.
– Споешь чего-нибудь, – сказал Гастон. – Надо расшевелить ребят.
– Ладно, – сказал Джо, оборвав нитку.
Гастон, дожидаясь Джо, оглядел остальных, которые все слышали, но так и оставались лежать. Тогда он глухо прокричал:
– Слушай, ребята, рядом мы проводим собрание, кое-кто споет. Приходите!
Сидевшие у печки и жарившие очистки или варившие суп обернулись и уставились на Гастона. Лежавшие привстали.
– Приходите! – прокричал Гастон.
Лежавшим в нашем блоке не нужно было вставать. Они вроде как ждали.
Франсис тоже должен был принять участие в собрании. Он хотел прочесть стихи. Он сидел на матраце рядом с подмостками и, обхватив голову руками, твердил стихи, которые собирался прочесть. Незадолго до
вечера отдыха
Гастон попросил некоторых товарищей припомнить какие-нибудь стихи и попытаться записать их на чем-нибудь. По вечерам каждый из них, растянувшись на матраце, пытался что-то вспомнить и, если не удавалось, шел к другому и спрашивал, не помнит ли тот этого места. Так, посредством сложения отдельных воспоминаний мы восстановили целые поэмы, это было не только сложение воспоминаний, это было сложение сил. Ланселот – моряк, умерший незадолго до этого собрания, – переписал стихи на кусочки картона, которые он нашел на заводском складе.
По одной из этих картонок, оставленных Ланселотом, Франсис учил стихотворение, которое хотел прочесть наизусть.
Пришли товарищи из другого блока и расселись по скамьям, которые расставили вдоль коек по обе стороны прохода. Такое стечение народа заставило протереть глаза тех из нашего блока, кто действительно поверил, что должно что-то произойти, теперь они стали ждать по-настоящему. Во всяком случае, они в самом деле проснулись, и это было главное. Даже те, кто сидел у печки, пытались сесть поближе к подмосткам, жертвуя своими местами.
Гастон поднялся на подмостки. Слабый свет лампы едва освещал его лицо. Он снял пилотку, и все увидели его квадратный угловатый череп и костистый лоб, нависавший над худым лицом. Полосатая роба была в грязи, ботинки разбиты. На этом щите Гастон казался еще выше, громаднее. Он не знал, что делать со своими руками: то опускал их вдоль тела, то вдруг начинал потирать.
Товарищи продолжали потихоньку переговариваться, но теперь все смотрели на Гастона.
Гастон сказал примерно следующее: