Страница 69 из 108
– Товарищи, мы подумали, что неплохо было бы воспользоваться этим воскресным вечером и собраться вместе. Мы плохо друг друга знаем, ругаемся, все голодают. Надо как-то выбираться. Они хотели превратить нас в зверей, заставить жить в условиях, которых никто, повторяю, никто не мог даже себе вообразить. Но им не удастся сломить нас. Ведь мы знаем, кто мы, откуда и за что мы здесь. Франция свободна, но война продолжается, она продолжается и здесь. Если нам случается порой не узнавать самих себя, так это и есть война, это ее цена, мы должны выстоять. Но чтобы выстоять, надо, чтобы каждый перестал думать только о себе, надо, чтобы каждый почувствовал себя в ответе за всех. Они сумели лишить нас всего, но им не лишить нас того, что есть в каждом из нас. Мы еще существуем. И вот теперь дело идет к концу, но, чтобы выстоять, продержаться до конца, чтобы сопротивляться им, а также той слабине, которая нам самим угрожает изнутри, нужно, говорю я вам, чтобы мы держались, а главное, чтобы мы держались вместе.
Гастон прокричал эти слова едва ли не на одном дыхании, голос его постепенно набирал силу, а к концу стал почти пронзительным. Он раскраснелся, глаза горели. У многих из нас тоже разгорелись глаза, кое-кто захлопал. Только уголовники сидели как пришибленные и молчали. Фразы Гастона словно повисли в воздухе, они угнетали. Казалось, что они явились из какой-то очень далекой дали. На миг все забыли про суп, о нем даже как-то не думалось. То, что каждый мог сказать самому себе, приобрело вдруг внушительную силу, Гастон прокричал это во весь голос, для всех.
Он спустился, потом снова забрался на щит и объявил, что сейчас будут петься песни и читаться стихи. Первым он вызвал Франсиса.
Франсис забрался на щит. Он был небольшого роста, куда меньше Гастона. Он тоже снял пилотку, голова у него была почти белая, белее, чем у Гастона, и лицо еще более изможденное. Пилотку он держал в руке и явно робел. Он постоял немного, дожидаясь тишины, но в глубине блока все равно были слышны разговоры. Наконец он все же решился.
– «Блаженны те, кто, как Улисс…»
Франсис читал тихо, нараспев, монотонно.
– Погромче, – закричали из глубины блока.
– «Набрались разума в походах…»
[51]
[Блаженны те, кто, как Улисс,Набрались разума в походах,Домой вернулись в непогодуИ дома ко двору пришлись.Скажи, судьба, мне, отзовись:Когда, в какое время годаВойду под вековые своды,Что с милой родиной срослись?(Иоахим дю Белле. Сонет XXXI из сборника «Жалобы», 1558. Вольный пер. С. Я. Бронина.)]
Франсис старался читать громче, но у него не получалось. Лицо у него оставалось неподвижным и грустным, глаза застыли. На нем отпечаталась зима, проведенная в стройкоманде; казалось, даже голос замерз. Он изо всех сил старался отчетливо произносить слова, сохранять ритм, держаться твердо до самого конца; он явно испытывал страх, как если бы ему надо было высказать что-то исключительно редкостное, исключительно потаенное, то, что дается сказать тебе единственный раз в жизни; он как будто боялся, что поэма вдруг оборвется в его устах…
Когда он закончил чтение, ему тоже похлопали, в основном те, что сидели поближе.
После Франсиса на подмостки поднялся Джо. Он затянул:
– «В дальних окопах там, там…»
Джо пел громко, голос у него был гнусавый и в то же время сильно грассирующий. У него был огромный успех, после него многие захотели выступить. Даже Пелава, который был много старше многих из нас и у которого был сильный отек ног, встал со своего матраца и поднялся спеть «Тулузскую песню». Даже Бонне, который был еще старше, спел «Когда поспеет вишня». Исполнители шли один за другим.
В блоке стало светлее. Все собрались у наших подмостков, даже печку оставили, никто больше не жарил очистков. Лежавшие тоже поднялись. Если бы кто-то вошел в блок, то ему открылась бы странная картина: все улыбались.
Мы уже лежали, свет только что потушили. Вдруг резко открылась дверь и снова стало светло.
– Чарли!
Wo ist
[52]
[Где (нем.).]
Чарли?
Это был Фриц, он стоял в трусах, голый по пояс. За ним виднелся Люсьен. Руки у Фрица разжирели, кожа была розовой, мы во все глаза смотрели на эту плоть, которая занимала все пространство. Мы впервые видели его полуголым. Разумеется, можно было представить, что у него под одеждой, но все-таки не такие жирные руки и ляжки.
– Чарли!
Los!
– кричал Фриц.
Чарли спал рядом с дверью, он сразу приподнялся.
Товарищи, прибывшие тем же эшелоном, что и он, знавшие его еще по лагерю в Ширмеке, говорили, что он был агентом гестапо. Это был уголовник, который поступил на службу в гестапо, стал прокручивать кое-какие делишки, за что и был депортирован. Он знал немецкий и с первых дней вызвался стать бригадиром.
У него были голубые глаза, маленькие и постоянно бегающие, злобный и вкрадчивый голос, с губ не сходила циничная усмешка. Говорил он сквозь зубы, глаза при этом все время бегали. Даже если бы о нем никто ничего не знал, все равно можно было бы сказать, что он кого-то продал, продавал или собирался продать.
Все проснулись. Все знали, кто такой Чарли. Фриц встал против него, и последовала сцена, заслуживающая внимания.
–
Kome
[53]
[Подойти сюда (нем.).]
, Чарли! – приказал Фриц.
Чарли встал с кровати, он был в рубашке. Все ждали. Люсьен держался немного поодаль.
– Ты зачем ходишь к эсэсовцам вечером? – спросил Фриц по-немецки.
И Чарли получил первый раз по морде.
Люсьен заулыбался. Мы все ждали продолжения, ведь Чарли служил когда-то в гестапо, у него тоже были жирные ляжки, и он только что получил по морде. Эти гады с ляжками били друг друга.
Чарли ответил:
– Я не хожу к эсэсовцам.
–
Was?
[54]
[Что? (нем.).]
Еще раз по морде. Удар был что надо, в рубашке не особенно ответишь.
Фриц снова:
– Каждый вечер ты ходишь жрать к эсэсовцам, в блок к лагерфюреру, рассказываешь, что здесь творится, за что и имеешь свой котелок.
Фриц хотел сказать, что Чарли все докладывал эсэсовцам, в том числе и про капо. Тот был конкурентом.
– Это не так! – закричал Чарли.
Еще один удар, Фриц торжествовал.
Чарли шпионил, но должности не имел. По сравнению с Фрицем он был пустым местом. Тогда Фриц призвал всех в свидетели:
– Вот он, ваш француз: закладывает своих товарищей!
Кое-кто стал возмущаться:
– Вот сволочь, вот гад!
Люсьен тоже нашелся:
– Только немецкий капо может сказать такое!