Страница 66 из 108
История об одном человеке, просто человеке, крест для человека, история одного-единственного человека. Он может говорить, женщины, которые любят его, рядом с ним. Он не скрывается, он красив, во всяком случае, на его костях живая плоть, и у него нет вшей, он может нести благую весть, если кто-то и презирает его, то исключительно из-за того, что кто-то что-то в нем увидел.
История. Страсть. А вдали крест. Так себе крест и очень далеко. Красивая история.
К… тоже принял смерть, и никто его не признал.
Товарищи, принявшие смерть со словами: «Сволочи, гады…»
Передушенные, словно крысы, цыганята из Бухенвальда. М.-Л. А… мертвая; скелет, обритый наголо череп.
Засыпанная пеплом земля Аушвица.
Голос товарища стихает. Так себе история, красивая и жалкая.
Другой товарищ – неверующий – берет слово и говорит о свободе этого человека.
– Он принял свои муки, – говорит он. – Жаннетон, он тоже принял это в камере во Френе, он нам сказал: «Имею честь сообщить вам, что приговорен к смертной казни».
И здесь, похоже, кое-кто принимает, понимает, находит это
в порядке вещей.
Красивая история про сверхчеловека, погребенная под тоннами пепла в Аушвице. Ему было позволено иметь свою историю.
Он говорил о любви, и его любили. Плащаница, благовония, ученик, которого он любил, вытертый лик…
Здесь матери не получают мертвых сыновей, здесь матерей убивают вместе с детьми, здесь едят их хлеб, вырывают золотые зубы из их ртов, чтобы есть больше хлеба, здесь их тела идут на мыло. А кожа – на абажуры для эсэсовских самок. На этой коже нет следов от тех гвоздей, зато есть художественная татуировка.
«Отче, отче, зачем Ты меня оставил?»
Верещание задыхающихся детей. Молчание пепла, рассыпанного по равнине.
Воскресенье. Дождь. Плац весь в грязи. Бо́льшая часть французов проработали все утро, кто-то разбирал каркасы на заводе, кто-то выносил их частями на улицу, кто-то разбирал их по частям под дождем.
Все утро за нашими спинами крутился один гражданский. Он был в темно-сером костюме; на жилетке виднелась золотая цепочка от часов; на голове мягкая шляпа, тоже темно-серого цвета. Лицо полное, чуть розовее, каким и должно быть лицо мужчины за пятьдесят. Очки в золотой оправе. От него повеяло домом, воскресным утром в хорошем доме. Он словно только что вышел из этого волшебного ларца, в котором наверняка было футляров пять или шесть поменьше, заставленных милыми вещицами и огромными зеркалами, в которых он мог оглядеть себя с головы до пят, и одним из них он явно воспользовался, чтобы поправить галстук. Он только что оттуда – из этого плюша, пуха, бархата, шерсти. В конце концов, в его жизни ничего не произошло; никаких откровений ни о себе, ни о других – мы видели, как, появившись на заводе, он дружески и с улыбкой пожал руку одному из коллег. Он даже не сильно расстроился из-за того, что ему пришлось выйти на работу в воскресенье; притом то, что он пришел, свидетельствовало, что без него никак нельзя было обойтись, что у него внушительный круг обязанностей, что даже в воскресенье утром он был востребован, что в общем и целом жизнь его была наполненной, а совесть чистой. Этот выход на работу в воскресенье утром должен был послужить замечательным оправданием для послеобеденного отдыха, позволить ему еще больше насладиться воскресным обедом, который приготовит жена. Этот выход был едва заметным сбоем в устоявшемся ритме его каждодневного труда, он мог лучше осознать, что эта работа, которой он занимался на протяжении целой недели, была для него не только обязанностью, но также объектом желания. В конце концов, не слишком рискуя ошибиться, можно было думать, что перед нами вполне довольный собой серьезный человек.
Мы находились в просторном ангаре завода и группами по пять-шесть человек выносили на улицу каркасы кабин. Эти каркасы были из полых, но довольно тяжелых металлических брусьев. Мы сообща, в три приема, поднимали эти брусья на плечи, стараясь делать все движения одновременно.
У этого гражданского был вид конторского служащего. Поначалу он сохранял спокойствие. Просто показывал пальцем на брусья, которые надо было выносить. Первые два часа – с восьми до десяти – он руководил нашей работой, внимательно наблюдая за тем, как мы ее выполняем. То есть мы работали без роздыха. Его присутствие не столько пугало, сколько смущало. Во всяком случае, нельзя было утверждать, что перед нами грубая скотина; перед нами был обыкновенный конторщик, который, казалось, хотел только того, чтобы доверенная ему работа без задержки выполнялась имевшимися в его распоряжении машинами. Казалось, его больше интересовала работа, которая выполнялась, чем собственно наша работа. Можно было подумать, что этот человек, который не кричал на нас, но не давал нам ни минуты отдыха, просто одержим своей работой, которую необходимо сделать, а нас как таковых не видит. Для нас даже лучше было, чтобы он не просыпался.
Однако ближе к полудню, когда мы собирались приподнять очередной металлический брус, ничуть не медленнее, чем делали это раньше, он вдруг подскочил к одному из товарищей, к тому, что был поближе к нему, и два раза лягнул его прямо по почкам, разорался, раскраснелся. Товарищ выпрямился и чуть отошел. Конторщик оставил его в покое. Очки у него сползли на кончик носа, лицо стало пунцовым. У него был нелепый вид. Он не привык пинать заключенных, он был нелеп, как может быть нелепым обыкновенный конторщик, выходящий за рамки движений, которые диктует ему его гражданский костюм. Нелеп, как человек во фраке с бабочкой, играющий в волейбол на пляже среди обнаженных человеческих тел; нелеп, как конторщик, вдруг возомнивший себя атлетом. Он захотел поиграть с нами в эсэсовца. Трудно сказать, чего стоили ему эти два первых удара, но точно одно: ему это понравилось, он вошел во вкус. Если мы, положив брус, возвращались слишком медленно, он подлетал к нам и, подпрыгнув, отвешивал кому-нибудь ногой под зад или бил по почкам, при этом еще что-то орал. Но бил он слабо, так что нам казалось, что этими ударами он хотел перепрыгнуть через свой собственный страх. Он наверняка чувствовал себя не только добропорядочным гражданином, но и героем; он и в самом деле был героем, ведь он преодолел рамки своего тела, показал себя, лично проявил свое могущество.