Род человеческий

Утром один француз-уголовник настучал Паулю на Феликса и Кс…. А Пауль, который сам спал с бывшим дневальным из французов, рассказал все эсэсовцам.

Вечером Кс… получил свое на табурете. Еще утром, через несколько часов после того, как все рассказано Паулю, за Феликсом пришли Фриц и лагерполицай. Они отвели его в сушилку рядом с кухней и начали бить.

Потом приказали раздеться. Фриц полчаса поливал его из шланга ледяной водой, приговаривая:

«Bandit, Schwein Franzose»

[50]

[«Бандит, грязный француз» (нем.).]

. Время от времени он отводил шланг, тогда подходил полицай и бил его ногами по яичкам. Потом Фриц снова направлял на него свой шланг. Феликс старался выстоять, но кричал: «Ну, вы свое поимеете еще, жополизы!» Полицай подходил, бил его по лицу, в живот, ниже пояса.

Феликс не мог ответить. Не хотел, чтобы его вздернули. Он только кричал: «Банда уродов! Убийцы! Да насрать я на вас хотел, насрать, мать-вашу-растак!» Он не кричал, а вопил. Против этой струи ледяной воды и ударов у него не было ничего, кроме духа своего родного языка: «Банда уродов! Плакали ваши задницы, мы вас всех выебем!» Феликс извергал из себя все известные ему ругательства; все сочетания, из которых он с ходу составлял самые тяжкие оскорбления; только так он мог ответить на эту струю воды, только так мог выстоять. Он сопротивлялся лишь своей руганью. Фриц и лагерполицай от него не отставали.

Румын, мойщик посуды, который записался добровольцем в СС, но не успел отправиться в свою часть, сидел в углу сушилки и жарил картошку на маргарине. Он сидел на табурете и улыбался своей гаденькой улыбочкой, которой всегда улыбался, когда закладывал товарищей, воровавших картошку в хранилище и потом жаривших ее на печке. Улыбался и смотрел. Теперь он был на стороне эсэсовцев, отчего только больше восхищался силой Фрица и лагерполицая. Он раз и навсегда оставил тех, кто был жалок и слаб до того, чтобы быть вот так битым. Он был доволен своим выбором. Теперь он мог не бояться, что навлечет на себя гнев господ. Да, теперь он был на правильной стороне. Удары, которые сыпались на жалких доходяг, укрепляли его в сознании того, что правда за ним. Это просто невозможно – быть правым и быть битым, быть правым и быть грязным, быть правым и жрать очистки.

Фриц и полицай хотели забить Феликса до смерти. Именно для этого они направляли струю прямо в сердце. Они предпочли бы повешение или, на худой случай, хорошую дубину, но эсэсовцы поленились устраивать столь торжественную казнь. Они просто сказали им заняться Феликсом.

Феликс уже не в первый раз попадался, но вот так, чтобы Фриц колотил его что есть мочи, такого еще не было.

Феликс ел досыта, ему не суждено было умереть под струей ледяной воды. Обнаженный, он не выглядел доходягой. Он изнасиловал парня, на это у него хватило сил. Теперь вот заработал душ. Сила ему не изменила; благодаря этой силе он мог сопротивляться струе воды. Он выгибался, пытался уклониться, а эти двое колотили и колотили его – один руками и ногами, другой струей воды. В конце концов он сломался, упал, потеряв сознание.

Фриц и полицай попинали его еще, и вскоре Феликс стал подавать признаки жизни. Фриц и полицай набросились на него с удвоенной силой, но он сам приподнялся. Они приказали ему одеться, потом вывели на плац. На дороге, что вела от плаца к заводу, лежали здоровенные камни, их надо было вывозить.

Феликс стоял на ногах, дело не было доведено до конца. Они могли, конечно, продолжить, бить его, издеваться, вытворять с ним все, что придет в голову. Вот, например, эти валуны. Он шел впереди, Фриц и полицай следом. Феликс шел впереди, сам, но шатался, будто пьяный, опустив голову. Это полицай не давал ему спуску, это он измывался над ним, обрушивая на него вспышки своего гнева. Фриц просто бил. Он был неутомим. Удар, еще удар, всегда пожалуйста. Они не могли остановиться, потому что знать не знали, каков он в гневе.

Они остановились перед кучей камней и заставили Феликса поднять самый большой. Он наклонился, взял камень, с трудом приподнял его до пояса. Потом так и стоял, едва удерживая камень в руках; он молчал, больше не орал на них. Тогда Фриц приказал поднять камень над головой.

Феликс замер нерешительно, но полицай зашел сзади и крепко пнул его в бок. Феликс качнулся, сделал шаг вперед, но камень удержал.

– Поднимай, – сказал ему Фриц. –

Los!

Он ударил его палкой по голове.

Феликс попытался поднять камень. Когда ему удалось подтянуть камень до уровня лица, Фриц пихнул его сзади. Феликс упал, но камень не раздавил его. Феликс остался на земле, а эти двое снова налетели на него и стали избивать ногами. Он закрывал голову руками, но сил подняться уже не было, не мог он встать и убежать.

Фриц и полицай занялись Феликсом, так и прошло утро.

Они вершили

правосудие.

Мы непрестанно испытывали на себе такую справедливость. Где капо, там и справедливость. Стоило только столкнуться с капо, как она сразу шла в ход. Если он не бил или не орал, значит был какой-то сбой, значит он что-то проморгал, мы его провели.

Феликс наконец поднялся, они заставили его перевозить камни на тележке. Фриц и полицай не отходили от него до самой ночи. Вечером, когда мы стояли на перекличке, Феликс еще возил камни. Он вернулся поздно, уже после того, как раздали суп; в блоке еще горел свет.

Утром все говорили, что Феликс урод, попользовал мальчишку, который подыхал с голода. Это было омерзительно, подло.

Потом все видели, как его увели Фриц и полицай. Мы знали, что эсэсовцы были в курсе. Узнали, что́ вытворял с ним Фриц, узнали, что сказал ему Феликс, что он выстоял. Понимали, что капо так измывались над ним, потому что он был французом.

Когда Феликс вернулся в блок, один товарищ, который уже лежал, подозвал его, это был политический. Феликс подошел. Глаза у него заплыли, лицо было землистым, изуродованным, куртка вся в грязи, он едва волочил ноги.

– Чего тебе? – едва выговорил Феликс, глядя на него.

Товарищ приподнялся на локте и ответил:

– Ничего.

И протянул Феликсу руку.

Страстная пятница. Часов в семь, вернувшись с завода, несколько заключенных собрались у двух кроватей, расселись по краям; некоторые из них были верующими, другие нет.

Но это была Страстная пятница. Человек принял муки и смерть. Наш брат. Мы поговорили о нем.

Одному удалось раздобыть еще в Бухенвальде старую Библию. Он прочел одно место из Евангелия.