Род человеческий

Правда, эта чума, которой мы обратились для завода, перекинулась и на немцев. Они не в состоянии найти для нас работу. Они не в состоянии даже себе ее найти. Близится наша победа, и она будет ужасна. Они уже заражены нашей болью, злом. Крики, злоба уже не в состоянии прикрыть скандал, который разражается всякий раз, когда мастер подходит к одному из товарищей. У обоих праздный вид. Но эти гражданские немцы не могут нас убить. Мы во власти эсэсовцев. А эти уже пройденный этап, они ничего не могут сделать.

Плоскостопый переживает драму. У него все та же красная морда. Он все так же важно расхаживает по заводу, выпятив живот. Сегодня утром он остановился перед последним корпусом, постоял, походил вокруг. В конце концов смог оторваться от него, направился к своему верстаку. Я стоял поблизости. Чтобы чем-то занять себя, обтачивал напильником киянку. Посматривал на Плоскостопого. Настала моя очередь за ним следить.

Он еще постоял перед своим верстаком, потом развел тиски. Компрессор не работал. Другие мастера болтали, собравшись по два-три человека. Плоскостопый оглядел всех по очереди, потом повернулся к верстаку, как если бы почувствовал, что за ним наблюдают. Я смотрел за ним искоса, не поворачивая головы. Он выдвинул ящик, вытащил оттуда какую-то железяку, отход производства. Зажав деталь в руке, снова посмотрел на болтавших мастеров; взгляд у него был даже тяжелее, чем когда он бил кого-то. Плоскостопый вставил железяку в тиски, зажал ее. Другие мастера продолжали болтать, он взял напильник и принялся обтачивать деталь. Сомневаться не приходилось: он решил победить невозможное. Ему хотелось, чтобы все было, как прежде, – завод, работа, чтобы по-прежнему была возможность кричать: «

Arbeit! Arbeit!

»

Я перестал водить напильником и повернулся к нему. Плоскостопый, уткнувшись в тиски, изо всех сил царапал железо. Он упрямо водил напильником. Он работал.

На заводе тишина. Бродят заключенные. Из всех гражданских только Плоскостопый упорно работал.

Но ему было мало этого допинга. Положив напильник, я взял в руки ящик, просто так, чтобы руки не были пустыми, и оставил рабочее место. Я прошел рядом с Плоскостопым, прямо за его спиной. Он упорно орудовал напильником и напевал, подлаживаясь к ритму своих движений, то есть фальшивя: «

Deutchland über alles

».

Рейнец тоже прогуливается по заводу; слегка сдвинув мягкую шляпу на затылок, он медленно прохаживается, время от времени останавливается и, подбоченившись, осматривается кругом. Его поведение, повадки почти не изменились с того момента, как мы увидели его впервые.

Кое-кто из наших склонился над своими тисками. Колотят молотками, орудуют напильниками, а на самом деле болтают, посматривая по сторонам.

Рейнец подошел к одному верстаку. Два товарища, которые стоят за ним, ничего о нем не знают. Немец как немец. Гражданский. Прекращают разговаривать, только что-то пилят своими напильниками. Рейнец подошел и встал прямо перед ними. Товарищи искоса на него посматривают, немец как немец. Он оглядывает их, как нас тогда, на складе: с ног до головы, ничего не пропуская – ни рук, орудующих над тисками, ни полосатой робы, ни коричневых курток. Два товарища выжидают, что он скажет. Как обычно, они воплощают собой зло, как обычно, виноваты. Они не могут повернуться к нему, посмотреть ему в глаза. У них за спиной стоит мастер, взгляд которого заключает в себе угрозу, только возрастающую с течением времени. Следовало бы, чтобы он им тихо сказал:

Egal

или

Langsam

[48]

[Ровнее, медленнее (нем.).]

. Тогда они повернулись бы к нему, увидели бы друг друга. Но рейнец даже не думает об этом, ничего не говорит, а просто смотрит. Похоже, сегодня он забыл, что невозможно угадать, что́ мы собой представляем, что сам он лишь кажется угрожающим. Постояв, рейнец продолжает свою прогулку. По тому, как он отошел от них, по той неторопливости, с которой он пошел дальше, два товарища могли бы понять, что между ними и рейнцем осталось нечто неясное. Опасность улетучилась странным образом. Спины разогнулись, плечи выпрямились куда свободнее, чем если бы мимо проходил Плоскостопый или директор. Как будто товарищи поняли, что страх, который они только что испытали, был лишь наполовину оправданным. Но все это остается весьма расплывчатым. Гражданский пиджак и шляпа слишком давно считаются знаками опасности.

Недавно я издали наблюдал за ящиком для пищевых отходов, стоявшим рядом со столовой эсэсовцев. Я уже решил было рискнуть, как вдруг заметил какого-то типа в черной куртке, который бродил рядом с бараком. Я плохо видел, кто это. Может, гражданский, может, один из этих поляков, которым было необязательно носить полосатую робу. Наконец я разглядел на его спине суриковый крест и решил пойти.

Здесь не приходится ждать ничего хорошего от человека в гражданской куртке, на которой нет красного круга. Надо, чтобы он как-то проявил себя. Здесь человеческое не может безмолвствовать.

Среди поляков есть такие, которые явно боятся русского наступления. Им хотелось бы, чтобы армии, идущие с Запада, двигались немного быстрее. Когда товарищи спрашивают у них, правда ли, что Красная армия прошла Франкфурт-на-Одере, они пожимают плечами, улыбаются. Говорят, что все это затянется еще на полгода. Товарищи облаивают их за это и называют «фрицами».

Русские, напротив, отвечают так, как всех устраивает. Их похлопывают по плечам со словами: «

Gut, Rusky! Gut, Rusky!

» Они отвечают: «

Ja, ja!

» – и смеются. Товарищи отходят от них ободренные.

Я прохожу мимо одного заключенного, который стоит перед верстаком, уткнувшись в тиски. Не оборачиваясь, спрашивает сквозь зубы: «Что новенького?» Никому нет дела до того, что все новенькое уже давно устарело. Ему хочется услышать то, что он неоднократно слышал. «Они точно в шестидесяти километрах от Берлина?»

– Да, точно.

– Кто тебе сказал?

Никогда не стоит расспрашивать об источниках информации.

– Да все говорят, чего там!

Он топчется на месте и повторяет свой вопрос:

– Точно так?

– Точно.

Он тоже говорит

да

, покачав головой. Тем самым успокаивает себя. Он впитывает в себя эту новость или эту небылицу, медленно проглатывая ее.