Род человеческий

К… умрет той ночью. Это значило, что, когда я его видел, он еще не был мертвым; что следовало еще подождать, прежде чем объявить мертвым того, кого я знал и чей образ еще стоял в моих мыслях, чей образ в мыслях нашего общего друга был еще более устойчивым; следовало подождать, чтобы тот, кто был с нами, хотя мы и не узнавали его, действительно умер.

Это произошло при жизни К…. Это в живом К… я никого не нашел. Поскольку я больше не находил того, кого я знал; поскольку он меня не узнавал, я на миг усомнился в самом себе. Именно для того, чтобы увериться, что я еще я, мне и пришлось посмотреть на других, я как будто переводил дух.

Подобно тому, как узнаваемые лица других принесли мне успокоение, смерть, мертвый К… должны были успокоить, воссоздать единство этого человека. Тем не менее с этим уже ничего не поделаешь: между тем, кого я знал, и мертвым К…, которого мы все будем помнить, образовалось это ничто.

Конец марта. Часто бывает ветрено. Твердый грязный снег лежит в лагере. Солнца еще не видно, но в небе быстро носятся облака, низкий свод зимы распадается на глазах, время от времени в нем мелькают голубые просветы. Дни становятся длиннее. Лес распрямляется, вытягивается, похрустывает в воздухе. Бараки и весь лагерь высвобождаются из снега, грязи и туманов.

Стало спокойнее. Мы больше не трясемся, на улице можно разговаривать и не дрожать, можно членораздельно произносить слова, делать паузы между фразами, мы уже не спешим, когда разговариваем, можно просто так стоять и разговаривать на улице, можно расправить плечи, глубоко вдохнуть, оторвать руки от тела, смотреть на небо, спокойно ходить. Можно не откладывать поход в сортир на день или даже два. Можно свободно туда пойти, снять штаны и не дрожать от холода, можно посидеть, задержаться, пока влажный ветер как следует обдует кожу.

Мы не говорим: «Пришла весна», мы вообще ничего не говорим. Просто думаем, что если будет не так холодно, то у нас меньше шансов загнуться. Мы дивимся этому теплу, которое наступило вот так, вдруг, ни с того ни с сего, как если бы ветер, воздух устали кусаться. Как если бы истинная природа соизволила пойти на это возрождение, как если бы эсэсовцы принялись вдруг зевать в нашем присутствии, а потом задремали и забыли о нас. Зима – это эсэсовцы, снег – тоже эсэсовцы. Двери тюрьмы вдруг распахнулись.

В первый день, когда стало тепло и когда мы почувствовали, что с этой стороны больше нечего бояться, мне подумалось, что пришло время поесть. Это было мимолетное ощущение, но, поскольку холод больше не терроризировал тело, поскольку тело испытывало спокойствие, ведь его не мучили, подумалось, что должно произойти нечто важное, необычайное, что пришло время поесть.

Очень может быть, что весна обманет нас больше, чем зима. Этот свет, это тепло, попадавшие прямо в рот, не могли не разбудить в нас голода. Мы будем худеть, высыхать, а ноздри – вдыхать ароматы просыпающегося леса. По утрам будут дружно петь птицы, а наши чирьи будут раздуваться. Леса зазеленеют, а на них будут смотреть глаза умирающих людей.

Русские по-прежнему под Вроцлавом, но часть войск идет дальше, на север, к Берлину. Американцы перешли Рейн.

На заводе заканчивают один корпус, но за другие не берутся. Деталей нет. План не выполняется.

Несколько дней мы слонялись вокруг своих верстаков, делая вид, что работаем. Потом действительно поработали в «Transportkolo

Часто по заводу прохаживается директор, и, когда он появляется, мастера начинают суетиться в своих цехах. Директору хотелось бы, чтобы завод оставался заводом, но это уже не завод. Плоскостопому, Бортлику, другим немцам-мастерам хотелось бы командовать работами, но больше нет никакой работы. Компрессор еще шумит, подает воздух для заклепки последнего корпуса, но шум этот какой-то пустой, холостой; компрессор шумит будто в пустыне.

Тем не менее директор осматривает корпус, задает вопросы мастеру, который вроде как просыпается. Рядом, в углу сборочного цеха, два других немца-мастера разглядывают карту.

Директор пробует приструнить заключенных, которые бездельничают перед своими верстаками: «

Arbeit! Arbeit!

» Слова эти, как и шум компрессора, звучат словно в пустыне.

Товарищам и самим хотелось бы найти какую-нибудь работу, чтобы избежать побоев, чтобы не бездельничать. Но больше нет никакой работы ни для кого. Это уже не завод. Сюда просочилось поражение немцев. Как будто русские были не под Вроцлавом, а за ближайшим холмом. Тем не менее необходимо, чтобы завод оставался заводом.

Необходимо, чтобы каждый был хоть чем-нибудь да занят. Директор вызывает мастеров к себе в кабинет. Когда те возвращаются, никаких точных инструкций не звучит, просто некоторые из них начинают орать: «

Arbeit, arbeit, los!

» Трое налетают на одного заключенного, который стоит, сунув руки в карманы. Он первый попадается под руку,

поскольку больше нет никакой работы

.

Мастера оживились. Наверное, директор им наплел, что война не проиграна, что на отдельных участках сопротивление продолжается. Да еще секретное оружие. Слова, которые начали изнашиваться, встрепенулись, снова заурчали в их головах. Снова заурчало слово

Arbeit

. Но делать нечего, работы нет. Для немцев нет работы, для нас – хлеба. Они не способны создать себе работу, мы не способны создать себе хлеб.

Мы стали как никогда невыносимы. Прежде мы были мобилизованы заводом, нас пожирали эти корпуса. Мы не были независимыми от дюраля, от инструментов для обработки дюраля. Мы всегда были в паре – заключенный – компрессор, заключенный – молоток, в паре бессловесной. Мы имели право голоса, могли шуметь, но это был шум компрессора, шум наших деревянных молотков. Если с нами и заговаривали, то исключительно в связи с корпусом. В сущности, он нас защищал, этот корпус самолета, прикрывал.

Теперь корпусов нет, теперь мы на виду, теряемся на заводе, как в

no man’s land

[47]

[Безлюдная земля (англ.).]

. Необходимо за что-нибудь зацепиться, притвориться, найти новое прикрытие. Если мы не работаем, то нас следует поубивать. Нельзя же допустить, чтобы мы существовали вот так, спустя рукава. Мы должны чему-то служить – таскать камни, подставлять плечи под балки, держать в руках молотки, но если нет ни камней, ни щитов, ни молотков, то это скандал, наше существование лишается всякого смысла, всякого оправдания, мы отравляем жизнь завода.