Род человеческий

Мы еще постояли вокруг котла, отскребывая бока и ноги, и ежились под оценивающим взглядом выпученных глаз Люсьена. Тот источал отвращение: вот идиоты, не могут за себя постоять.

Гражданский вытащил одежду из печи, она дымилась, была обжигающей. Запах был сильнее, чем у земли после летней грозы. Немец бросил одежду на землю, в одну кучу с одеялами. Мы сразу кинулись к ней, стали рыться. Рубашки с изнанки были черными от сгоревших вшей. Они не стали чище, все заскорузли от выгоревшей внутри грязи. Я натянул свою, потом кальсоны: одежда была теплая, тяжелая.

Мы вышли во двор. На улице было прохладно. Высоко в чистом небе показались самолеты. За ними тянулись белые хвосты. Две старухи обеспокоенно наблюдали за небом. Наверное, вскоре должны объявить воздушную тревогу. Время воздушной тревоги было нашим временем, оно работало на нас. Получалось, что не весь день был против нас.

Послышалась сирена. Все замерло. Старухи пропали из окон. Мы были спокойны. Смотрели на небо.

Январь. – Сегодня вечером нам предстояло покинуть собор. Мы переселялись в бараки, построенные рядом с заводом. Завод и бараки составляли единое целое, обнесенное колючей проволокой. Первыми в свой барак пошли поляки; им предстояло там жить вместе с немцами, чехами и югославами. Второй барак был поделен надвое: в одной половине русские, в другой итальянцы. Наш барак вместе с другими деревянными постройками – кухней, управлением лагеря со спальней лагерфюрера и санчастью – обрамляли широкое пространство, где должны проходить переклички и собрания. Бараки эсэсовцев, построенные чуть дальше от завода, стояли на небольшом возвышении; они господствовали над всеми постройками, которые стояли ниже уровня железной дороги; сортир был у самой насыпи. Вдоль путей стояли сторожевые вышки.

Собор подмели. Солома воняла. Потом мы послонялись по обледеневшему проходу, завернувшись в свои одеяла. На земле была одна грязь, почти ничего не было видно.

Дожидаясь, пока нас отправят в барак, я вышел во двор и стал бродить возле кухни, высматривая, нет ли в каком бачке картошки. Мостовая во дворе обледенела. Темное небо нависло над холмами, вершины которых были сплошь покрыты снегом. Перед небольшим домиком один эсэсовец, сняв китель, колол дрова. На кухне дымилась печка. Там, наверное, было тепло и полно народу. Рядом с дверью стоял бак с водой. Я прошелся рядом, делая вид, что смотрю на холмы, а сам выглядывал, не болтается ли здесь какой-нибудь капо. Никого не было. Наверное, все были на кухне. Я подошел к баку, засучил правый рукав и сунул руку в воду, выискивая, нет ли там картошки: попалось несколько штук; я спустил рукав и медленно отошел от бака. Вернулся с тем, что набрал. Добыча приятно оттягивала карман. Богач. Будущее было исполнено картошки.

Несколько товарищей сидели перед печкой в глубине собора. Я вытащил одну картошину, разрезал на половинки и приладил сбоку на печь. Вокруг заворчали.

– Вот идиот, да нас всех здесь застукают с твоей картошкой.

Сами раздобыли где-то кастрюлю, тоже наворовали картошки и варили ее на печке. Один стоял на стрёме; если появится капо, нужно спрятать кастрюлю. Моя картошка оставляла следы. Но я все же оставил свои кружки на печке.

Верзила-фламандец бродил по проходу, он работал на кухне, тоже из заключенных. Подошел посмотреть, спросил, как дела, посмотрел на печку. Наши шутили, пытаясь заручиться его доверием. Не станет же он скидывать кастрюлю.

Он подошел прямо к печке, посмотрел на нее.

– Что там? – спросил он.

Тон сразу переменился.

– Картошка, – ответили товарищи.

Они чуть забеспокоились, но все еще пытались шутить.

– Откуда?

Молчание. Фламандец поднял крышку.

– Скоты! Вы же ее украли!

Мы молчали. Он был в одной рубашке, ему, наверное, не было холодно, у него играли мускулы на руках. Он уже готовился снять кастрюлю.

– Да ладно, чего ты, какое тебе дело?

– Идемте вместе со мной к капо…

Никто не пошевелился, фламандец ушел вместе с кастрюлей. Товарищи приуныли: стояли и смотрели на пустую печь. Фламандец не заметил моих кружков.

– Вот гад, фрицевский жополиз! – сказал один из наших.

– Вот гад, – эхом отозвался другой.

Все молча смотрели на печку, на которой ничего не было.

Наступила ночь. Мы торопились оставить собор. Несколько групп французов уже ушли. Перед тем, как войти в барак, надо было пройти через сушильную печь, которую установили рядом с кухонным блоком. К нам вернулись наши вши, их стало еще больше.

– В бараке будет получше, – говорили заключенные.

– В бараке будут «

одни французы

», свои!

– В бараке будет хорошо, раздача тоже будет лучше.

– В бараке не будет вшей!

Посмотрим. Эсэсовцы говорили, что в соборе мы пробудем недели две; на самом деле мы прожили там больше трех месяцев.

Прилипнув к печи, мы дожидались капо. Кое-кто убрался. Собор был почти пустым; по проходу по двое, по трое слонялись заключенные, завернувшиеся в одеяла – втянув головы в плечи, скрюченные, обросшие, с потухшими глазами.

Появился капо и сказал, что с ним пойдут человек двадцать; мы пошли. Сначала сгрудились во дворе, кутаясь в одеяла. Все молчали. Был страшный холод, мы сбились в кучу, все сжались. Капо держал в руке фонарь. Пересчитал, и мы пошли к бараку.

Земля обледенела, мы шли, стараясь ставить ступни прямо, как лошади; ноги не слушались, задеревенели. Ничего не было слышно, кроме стука наших подошв. Ночь была темной. Не было видно ни единого огонька, кроме желтоватого света фонаря, который раскачивался в руке капо. Что за старый колдун прятался за этими одеяниями? У одного была красивая дочка, другой, прогнивший от язв, изменял жене? Что за дозор вел за собой этот фонарщик? В чьем сне мы явимся? Тихий ужас. Теплый язык застывал на обледенелых губах. Тела лепились одно на другое, мы протягивали друг другу руки, чтобы не упасть; мы еле держались на своих исхудавших лошадиных ногах.