Страница 41 из 108
Два раза в день за этим поворотом пропадали гражданские. Мы знали, что там Гандерсхайм – за холмом, километрах в двух, но что там, за этим поворотом?
Подошли к повороту. За ним – дорога, потом еще один поворот, и больше ничего.
Нам встречались гражданские; они с изумлением глазели на согбенных, обритых и безликих доходяг, одетых в выцветшие бело-фиолетовые робы и рваные шинели, поверх которых мы набросили одеяла.
Кто эти люди? Пленные? Да нет, заговорщики, они против нашей Германии…Ничего не говорят, смотрят. Куда они идут?
За поворотом мы увидели выход из туннеля с другой стороны холма и увидели холм сзади; увидели маленький мост через ручей; увидели дом с занавесками на окнах; потом еще один; затем дома стали все ближе друг к другу; потом увидели звонок у входной двери одного из домов; потом женщину в окне; затем через оконное стекло увидели стулья в комнате и какого-то человека, который по ней ходил.
Люсьен шел сбоку; на нем был добротный плащ с маленьким суриковым крестом на спине. Когда нам встречалась женщина, он оглядывал ее груди, ноги и бедра, а потом еще долго смотрел ей вслед. Мы же не видели ничего, кроме неясного силуэта с сумкой в руках. В сумке наверняка хлеб и молоко. Люсьен ел вдоволь, поэтому смотрел на женщину.
Как с такой спать? Этим вопросом я задавался в отношении всех немок, которых видел на заводе. Одна из них была особенна хороша. Должно быть, у нее был мужчина. Мне виделось, как могло изгибаться ее тело, каким податливым могло оно стать, виделась ее нагота. А сверху – мой мастер: сплетение розовых тел, искаженные экстазом лица, откормленный живот женщины, жирные ягодицы. А у нас вши, плоти нет, у нас нет этих пышных задниц.
Протопав немало времени, вышли на мощеную дорогу. Перешли по мосту через реку и почти сразу вступили в Гандерсхайм. Люсьен приказал свернуть одеяла и сунуть их под мышку. Мы делали вид, что шагаем в ногу. Дома были низкими, стояли вплотную друг к другу, в маленьких окнах видны цветастые занавески. Мы шли по улице. Смотрели по сторонам, таращили глаза. Казалось, будто мы марали все вокруг. Редкие зеваки сразу заходили в дом и уже оттуда, сквозь ставни, смотрели на проходящую колонну. Наверное, можно было сообщить о часе нашего прохода, и тогда никого не оказалось бы на улице. Мы осматривали все вокруг: марали. Булочная. Колбасные изделия. Еще одна булочная: целая горка блестящих коричневатых булок. Мы заметили эту булочную еще до того, как дошли до нее, и, проходя мимо, тридцать заключенных долго ее разглядывали, после чего еще долго оглядывались, никак не могли насмотреться.
Мы пришли к самому краю деревни и остановились перед большим фермерским двором. Здесь располагалась сушильная печь. Перед входом нетерпеливо дожидался эсэсовец. Это был новый лагерфюрер, унтер-офицер. Его перевели из Аушвица, где, как рассказывал Люсьен, он хлыстом забил насмерть одного заключенного. Эсэсовец был невысокого роста, с туповатой багровой физиономией и тонким носом. Он был в черном плаще, сапогах и кожаных перчатках.
Эсэсовец скучал. Завидев нас, сразу оживился:
–
Los! Los!
Колонна разделилась на две партии по пятнадцать человек, я был в первой. Мы вошли в крохотное помещение, в котором находился большой чан. Гражданский в белом халате раздал нам металлические плечики.
–
Los! Los!
Мы быстро разделись; все копошились, путались в своих бечевках. Наша одежда кучей валялась на земле. Я повесил на плечики рубашку, куртку, штаны, рваные портянки. Нагишом пошел в соседнее помещение вместе с плечиками с одеждой, там стояла печь, затем вернулся к чану. Под ногами была грязь. Сначала решили просто умыться. Вместо мыла – небольшой камень. Начали скрести себя. Черная жижа стекала по груди, покрытой болячками. Вода в чане быстро почернела. Лицо горело, оно еще не было чистым, но не очень-то хотелось мыть его этой черной водой.
–
Los! Los!
– тявкал гражданский в белом халате.
Мы толкались возле чана; надо было поскрести грудь, ноги. Я зачерпнул черной воды и начал изо всех сил скрести бедра. Они были как у старика: можно было обхватить пальцами рук. Камень был сухим, не скользил по коже. Струйки черной воды текли по ногам, усыпанным болячками. Мы скребли себя что есть мочи. Нельзя было упустить этого случая, другого не ожидалось. Все скребли и скребли. На ногах и руках оставались участки грязи. Мы плескались в черной воде, утопая по щиколотки в грязи. От согнутых спин и немощных грудных клеток, усыпанных болячками от укусов, исходил пар. Надо было еще соскрести наросты грязи с головы.
Люсьен смотрел на нас с отвращением. У него всегда была возможность переодеться, помыться теплой водой с мылом, у него не было вшей. Он стоял, прислонившись спиной к двери; никогда прежде он не испытывал к нам такого презрения.
Снова появился гражданский в белом халате. Он не смотрел на нас, он только кричал: «
Los! Los!
», опустив голову. «Поворачивайтесь, твою мать, поворачивайтесь!» – разорался Люсьен. Гражданский открыл дверь, и мы, смешно подпрыгивая на цыпочках, переместились в соседнее помещение, где стояла сушильная печь, и сгрудились вокруг топки; тела парили.
Эсэсовец стоял возле двери; смотрел на нас, и мы, стоя нагишом, смотрели на него. Почему бы ему сразу не убить нас?
Он спросил у одного из наших:
–
Was bist du?
[33]
[Кто ты? (нем.).]
– Француз, – ответил голый зэк.
–
Woraus bist du?
[34]
[Откуда ты? (нем.).]
– снова спросил эсэсовец.
– Из Парижа.
–
Ich weiss
[35]
[Я знаю (нем.).]
, – ответил, усмехнувшись, эсэсовец и покачал головой.
Товарищ спокойно ответил: «Из Парижа». Почему же эсэсовец его не убил? Мы стояли голые в полутора метрах от него; он мог забить нас уда-рами своего хлыста, стоило ему только захотеть. Эсэсовец скучал. Дверь, выходившая во двор, была полуоткрыта. Эсэсовец посматривал на девушку, мелькавшую время от времени в окне дома напротив. Она играла с ним: то появится в окне, улыбнется, то куда-то пропадет. Между эсэсовцем, который забил хлыстом зэка в Аушвице, и этой деревенской девчонкой наметилась идиллия. Подошел Люсьен и стал наблюдать за этой сценой. В конце концов эсэсовец решил пойти в дом. Люсьен посмотрел на него с понимающим видом, и тот, в свою очередь, уходя, бросил на Люсьена многозначительный взгляд, в котором принимал это понимание. Лицо Люсьена сияло гордостью за это сообщничество.