Род человеческий

– Заткнитесь, стадо скотов, – прокричал один из наших. – Лижут жопу фрицам, нажрутся до отвала, а потом распевают «Марсельезу»!

Товарища никто не поддержал. Печка погасла. Уголь больше не горел. На лицо стал сползать холод со стен. Рене спал, я повернулся на бок.

Зудит под мышками и на груди. Сначала зуд несильный, я не обратил не него внимания. Но теперь надо посмотреть, а для этого – снять рубашку, но очень холодно.

Выворачиваю рубашку, смотрю под мышками, под швами, так и есть: вши. Забилась одна под шов, будто спит. Коричневая, круглая, лапки маленькие. Давлю меж ногтями. Надо еще посмотреть, наверняка есть гниды. Иду к погасшей печке, там уже сидит один такой же – вшей ищет. Молчит, давит, давит и давит меж ногтями. Подходят еще, теперь нас четверо: по пояс голые, пальцы с ногтями наготове. Ищем, потом давим в тишине. Вши у всех. Они прибыли с транспортом из Дахау. Белье не поменяешь, теплой водой не помоешься, никуда от них не денешься.

Прежде о них как-то не думалось. Жак, студент-медик, весь завшивел, когда сидел в тулузской тюрьме. Они его поедом ели, он не мог спать и чуть не подох от них. Прежде был только зуд, однако сила этой нечисти известна. Наверное, в соломе их видимо-невидимо. Как они живучи, упорны, непобедимы, эти твари.

Нас били, мы жили в грязи, в голоде, в холоде, думали, что страшнее уже не будет, но, по крайней мере, у нас оставался сон. А теперь вот вши. Наша кожа нас не беспокоила, она спокойно желтела, морщинилась, а теперь и она подвергается насилию. Да, вошь крохотная, ее легко раздавить между ногтей, сущий пустяк, но она множится и множится: еще одна, еще, а вдобавок гниды, целые гнезда гнид, и снова вошь. Этого кошмара мы не переживем.

Ночью я пошел в сортир; было часа два. Маленькая зеленоватая лампочка освещала пещерным светом огромную лохань. Под лампочкой сидели два зэка: искали вшей. Наверняка они уже спали, а потом под теплыми одеялами вши принялись за свое дело. Сначала легкий зуд, укуса не чувствуешь, вошь не видна на коже, будто крапивой чуть обжегся. Потом начинаешь чувствовать, что по коже кто-то ползает; кто-то чужой. Это уже не состояние тела. На коже снует существо другого рода, это нестерпимо, вот когда начинаешь гореть. И тогда идешь в сортир искать вшей.

Люсьен называет нас скотами. Мы «французы», мы должны «подавать пример», а у нас вши.

Мастера на заводе держатся от нас подальше, боятся вшей. Мы чешемся, извиваемся под своими рубашками, пытаясь как-то утихомирить зуд. Однако вши заводятся между ног; мы расстегиваем штаны и расчесываем тело. Чешешь, пока можно терпеть, потом, когда тебя охватывает бешенство, в ход идут ногти. Если рядом мастер, он сразу отскочит и бросит с презрительным жестом: «Scheisse!» Быстро застегиваешь штаны. После этой процедуры жжение становится только сильнее.

Как-то раз немецкий мастер углядел вошь на затылке зэка, работавшего на сборке кабины: «Ach!» И бегом за другим мастером.

Он вытянул руку и показал пальцем на затылок зэка. Оба сморщились: «Scheisse!» Товарищ повернулся, опустив руки, он видел, что на него смотрят как на вещь.

Вообще говоря, немцы не видят вшей. Зато они видят извивающихся зэков. Немки знают, что у нас вши. Сначала они смеялись, заметив, как кто-нибудь из нас извивается и расчесывает себя. Для них забавно было уже то, что у них на глазах какие-то доходяги жарили на печке картофельные очистки и жрали их, что все эти обритые наголо русские, французы, прочая шваль, образчик прогнившей Европы, все эти люди, ни слова не знавшие по-немецки, исхудавшие и изможденные, которые дрались за черпак какого-то пойла, а теперь все как один чешутся и как будто танцуют. Да, они слышали о вшах, но никогда не думали, что это так весело. Немки смеются.

Как-то утром мастер Бортлик подошел посмотреть, как я работаю; не слишком близко. Руки у него были розовые, темно-каштановые волосы, расчесанные на пробор, сияли; он был выбрит, хорошо одет: куртка, свитер, рубашка. Все чистое. Бортлик скользнул глазами по моей шее, но ничего не заметил. Я старался не чесаться, пока он был рядом. У меня было такое ощущение, будто я стою рядом с девственником, огромным мальчуганом. Мне была отвратительна его розовая кожа. Он никогда не был грязным, мог раздеться, взять пижаму. Мое отвращение было сродни тому чувству, которое испытывает женщина при виде девственника. Я уже чувствовал своих вшей. Эта нетронутая кожа, никогда не знавшая холода, эта розовая холеная кожа мужчины, которая прилепится вечером к коже жены, эта кожа внушала мне отвращение; она была невинна, ничего не знала. Бортлик наклонился над моим листом дюраля: он был весь искорежен, испорчен. Немец покраснел от ярости, что-то рявкнул по-своему, но притронуться ко мне не посмел – тому причиной были мои вши. Я пожал плечами, а он убрался. Импотент.

Мы все завшивели. Каждую ночь в сортире собираются голые по пояс зэки, давят вшей.

Только начинаешь засыпать, как начинает жечь – под мышками, в паху. Я стараюсь не шевелиться, не чесаться, весь сжимаюсь – и тогда ощущаю, как вши снуют по моей коже. Тогда я начинаю чесаться, чтобы не ощущать спокойного одиночества этих тварей, эту независимость, после чего ощущаю одно жжение.

Вши повсюду – в рубахе, в кальсонах. Давишь и давишь. Ногти покраснели от крови. А вдоль швов целые гроздья гнид, этому не видно конца, они мерзкие, отвратные. На рубашке пятна крови, грудь вся красная от расчесанных укусов. На коже появляются болячки, я их сковыриваю, они кровоточат. Нет никаких сил, сейчас закричу. Дерьмо я, а не человек. Да, это правда, я дерьмо.

Я снова натянул кальсоны. Наверняка они там остались. Вот бы оставить ноги голыми… Я снова ощущаю влагу между ног. Там скопились гниды, они липнут к коже. Рубашка тоже вся провшивела, вся заскорузла от раздавленных вшей и гнид, но все равно липнет к коже. Надо бы все сжечь; все прогнило, гореть будет хорошо. Вот бы самому сгореть, самому окунуться в обжигающую лохань, и чтобы там горел огонь и была кислота, она бы всех их выжгла, она бы вытравила всю мою кожу, и я выскочил бы из этой огненной бани весь красный, освежеванный, окровавленный и свободный.

Через полмесяца руководство завода приняло решение пропустить нашу одежду через сушильную печь в Гандерсхайме. Мы ходили туда партиями по тридцать человек.

Утром, около десяти, вышли с завода, нашу партию вел Люсьен. С одной стороны дороги – к северу – было широкое поле, окаймленное ручьем; с другой – лесистый холм. Дорога петляла. Впервые за все время мы шли не на завод.

Что там за поворотом дороги, который мы видели с завода?