Страница 43 из 108
Подошли к первой полосе колючей проволоки и прошли немного вдоль нее. Отсюда были видны полоски света, пробивавшиеся из-за ставней бараков. Прошли через обтянутые колючкой ворота. Наш барак находился в сотне метров отсюда. Вошли в просторное темное помещение с цементным полом. Два окна выходили на дорогу. В самом конце барака, из-за двери, ведущей в сушилку, виднелась полоска света. Постояли в темноте. Капо ушел. Было холодно. В большом железном баке нашли какие-то доски и обрезки толя. Разожгли огонь, толь горел хорошо, вскоре занялись и доски; желтые языки пламени обжигали лицо; пламя высвечивало головы товарищей, сгрудившихся вокруг огня. Горевшие доски потрескивали. Стоя спиной к темноте, мы, будто околдованные, не сводили глаз с огня. Казалось, он опьянел. Мы смотрели друг на друга так, как будто в первый раз виделись, по угловатым лицам товарищей пробегали странные отблески.
Огонь заметили с дороги. Часовой предупредил капо, тот прибежал и стал орать; огонь следовало потушить. Мы пытались сопротивляться, вытаскивали доски; капо бесился; сам стал вытаскивать деревяшки и топтаться на них. На полу то там, то здесь валялось несколько угольков; потом они тоже потухли, и снова стало темно.
После этого все сгрудились возле двери в сушилку. Всем хотелось взглянуть в щель. Внутри горел ослепительный свет, были видны несколько голых зэков, клубился пар. Эти голые люди, стоявшие в ослепительном свете, казались подопытными кроликами, над которыми проделывался какой-то безумный эксперимент. Было непонятно, чего ждать – взрывов смеха или криков ужаса. Затем мы увидели, как они сбились в кучу вокруг одежды, которую выбросили из сушилки. Постепенно, по мере того как они одевались, натягивали свои рубашки и штаны, мы стали узнавать знакомые лица.
Подошла наша очередь, мы вошли в сушилку. Здесь горел ослепительный свет, стояла влажная и тяжелая жара. Тело расслаблялось с огромным трудом. Карл, немец-парикмахер, остригал машинкой волосы по всему телу, кроме него здесь был русский врач и огромный поляк-кочегар, который, засучив рукава, шуровал в топке длинным железным прутом.
Мы разделись, встали в очередь для стрижки. Передо мной стоял один коротыш, его кривые ноги были сплошь покрыты болячками, спина усеяна черными пятнами. Одна вошь спускалась по линии позвоночника. Когда мы голые, то стараемся не касаться друг друга, а когда все-таки притронешься к спине или руке товарища, отскакиваешь как ошпаренный. Карл был одет. Он работал с обеда, и его правая рука отнималась от усталости. Время от времени он останавливался, переводил дух, шевелил пальцами, закатывал глаза, зевал: тогда все видели его три последних зуба. Меня он начал стричь с затылка. Меня обрили с месяц назад, волос почти не было. Машинка оставляла на голове широкие полосы, которые тянулись от шеи до самого лба. Карл что-то бормотал, мурлыкал себе под нос, я не понимал ни слова. На какой-то миг он остановился и спросил, говоря яснее, даже вежливо, нет ли у меня окурка. Окурка у меня не было. Он снова пустил свою машинку и стал стричь быстрее, сильнее, больнее. Когда он закончил с головой, я провел ладонью по черепу, оставшаяся щетина слегка кололась: я без конца водил ладонью по стриженому черепу. Череп, лицо, грудь – все было едино, кожа да кости, камень, покрытый кожей. Подумалось, что если отрубить мне голову, то ее можно спокойно держать в руках, не испытывая большого отвращения. А Карл уже водил машинкой по паху. Одна вошь висела прямо на волосах. Карл с отвращением отстранился, вошь упала на пол вместе с прядью состриженных волос. Карл прошелся несколько раз машинкой под мышками, потом по ногам, и все было кончено. Я подошел к врачу, он в белом халате сидел на скамье. Повернулся кругом, будто манекен. Чесотки не было.
Когда все были подстрижены, мы умылись в длинной деревянной поилке и встали возле котла сушилки. В шипении пара, потрескивании угля слышались звуки «Ave Maria» Шуберта, пел поляк-кочегар. Голые бледно-фиолетовые тела расплывались, словно в аквариуме. Врач, развалившись на скамье, смотрел, нет ли у нас чесотки. На улице было темно, шел снег.
Пахнуло ледяным ветром: вошел Фриц. Мы сбились поплотнее, обступили котел со всех сторон, но поляк-кочегар отгонял нас своим прутом, без особой, впрочем, злобы. Фриц еще не видел нас голыми; так это они хотели его повеселить! Со смеху подохнуть! На нем была толстая шинель и вязаный шерстяной шлем. Он был весь шерстяной, толстый, добротный. Фриц мог одним ударом свалить любого из нас. Он знал это. Он знал также, что может своим кулачищем разрешить все конфликты с нами. Мы были в концлагере, он был капо, мы не знали, что такое дисциплина, мы были худыми и грязными, помеченными красным треугольником – скоты, враги великой Германии. Фриц был немцем, у него был зеленый треугольник: уголовник. Он не был скотом, ему не хотелось, чтобы
Германия большевизировалась!
Фриц считал, что эсэсовцы правы. А он имел право жрать. Чего там деликатничать с этими грязными доходягами, которые готовы жрать даже дерьмо.
Фриц ходил господином по сушилке, с дубинкой в руке. Голые люди не сводили с него глаз. Они готовы были повесить его за ноги, задницей кверху, прямо в вязаном шлеме; готовы были колотить что есть мочи по круглым ягодицам и с наслаждением слушать, как он будет вопить. Заставить его завопить, этого Фрица… Чудо, верх удовольствия…
Когда мы обитали в соборе, Фриц разболелся, у него развилась флегмона горла. Он не появлялся у будки на перекличке. В его отсутствие можно было потянуться, стоять не очень ровно, даже увиливать от работ – словом, жить чуть спокойнее. Его не было на перекличках, его нигде не было. Мы с надеждой спрашивали друг у друга: «Может, подохнет?» Он лежал, больше не орал, ничего и никому не мог сделать, дубинка лежала на стуле, рядом с тарелкой и ложкой. Можно было бы набраться нахальства и сходить справиться, как он там, постоять перед ним, лежащим на кровати. Прошло два дня, ему не становилось лучше. Все с надеждой спрашивали друг у друга: «Может, подохнет?» Какая сила могла воспротивиться всеобщему желанию, чтобы он подох? Но Фриц вымолил, чтобы врач-испанец что-то там сделал для него, тот поговорил с эсэсовцами. Фриц был зэком, но он был капо, более того, немцем, правда уголовником. Его отвезли на операцию в Гандерсхайм, и однажды утром он явился-таки на перекличку, с перевязанным горлом и дубинкой в руке.