Страница 35 из 108
А Бортлик все ест; еще один молоток смолкает, затем другой. В цеху стучат еще пять или шесть молотков, они защищают остальных. Бортлик доедает свой бутерброд; пять или шесть молотков стучат все громче, но он своим ухом уловил молчание остальных. Дожевывает и оглядывает цех, молотки, лежащие на тисках.
Медленно приподнимается, сует руки в карманы, выходит из-за стола и небрежно, будто прогуливаясь, направляется к цеху.
Молотки опять за свое. Стучат все сильнее, все чаще, все как один. Больше нет провалов тишины. Бортлик проходит меж двумя рядами неподвижных спин; он внутри яростного, громового цеха.
Теперь он спокоен, с ушами все в порядке, прогулка подходит к концу, можно вернуться к бутербродам.
Бортлику помогает один поляк,
Vorarbeiter
(старший по цеху). Худосочный коротыш. Он не в робе, но не потому, что он старший. Он из тех пятидесяти поляков, что прибыли из Аушвица. На нем коричневая куртка с суриковым крестом на спине. Он стоит перед длинным верстаком, перед ним тоже тиски. Настоящий умелец. Поэтому делает другую работу. Мастерит игрушки для сынишки Бортлика и приглядывает за нами. Директор завода даже не догадывается, что заключенные мастерят игрушки для Бортлика и других немецких мастеров.
Поляк всегда держит полуоткрытым выдвижной ящик своего верстака и если что – прячет туда игрушку, которую он обтачивает на верстаке, и берется за кусок дюраля. Когда Бортлик прохаживается по цеху, узники, уткнувшись в свои тиски, стучат или пилят напильником из всех сил. Старший на них поглядывает. Когда Бортлик останавливается перед кем-нибудь,
Vorarbeiter
тоже перестает точить свою игрушку, а когда видит, что дело принимает серьезный оборот, сам подходит к Бортлику. Бортлик начинает орать на товарища, тот ничего не понимает,
Vorarbeiter
тоже принимается орать на заключенного, тот опять ничего не понимает, мастер и старший из заключенных дружно хохочут.
Если Бортлик ни перед кем не останавливается, старший просто наблюдает за его прогулкой, а когда Бортлик подходит к нему, все равно посматривает, что происходит у него за спиной, – показывает немцу, что знает свое дело, – на случай, если появится директор. Если все спокойно, он понимающе улыбается Бортлику, гордясь, что он, заключенный, защищает своего мастера от директора. Немец скрепя сердце принимает это сообщничество, для старшего по цеху оно дороже всего на свете. Бортлик наклоняется над игрушкой, зажатой в тисках, рассматривает ее. Старший из заключенных пригрелся при Бортлике. Весьма продвинулся в этом сообщничестве. Он уже давно не привязан к своим тискам; может ходить туда-сюда, издали посматривая на других, будто прибитых к своим тискам, оглядывая этот лес согнутых человеческих спин, откуда ему удалось скрыться.
Бортлик говорит с тем, кто говорит на его языке и у кого умелые руки. Этот последний не может иметь ничего общего с рабами, которые не знают его языка, не умеют ничего делать своими руками, к тому же исхудали. Они – падаль, правда, падаль ценная, падаль, за которой гонялись годами и которую никогда прежде не видели так близко, падаль, оказавшаяся наконец здесь, на этом заводе, падаль, с которой теперь пересекаешься и которую бережешь – злосчастное сокровище.
Рядом со мной стоит Лансьо. Ему лет сорок. Двадцать из них он проработал шахтером в Па-де-Кале. После гестапо он полгода лежал в госпитале в Сен-Кантене. Потом немцы перевели его в Компьень, на карьер, затем в Бухенвальд.
Он все умеет, но не хочет работать. Так, постучит-постучит, потом остановится. У него очень бледное лицо, маленькие голубые глаза, замкнутый вид. Говорит глухим голосом: «Держусь только убеждениями» – и смотрит на меня.
Иногда, когда ему становится невмоготу, он кладет руку на мое плечо, его глаза сверкают тогда сильнее, и он начинает потихоньку стучать. Потом бьет все сильнее и запевает «Прощальную»
[32]
[«Le Chant du départ» (1794). Один из гимнов Французской революции, слова М.-Ж. Шенье, музыка Э. Н. Меюль; другое название – «Гимн свободы», который называли также «братом» «Марсельезы».]
своим глухим и шепелявым голосом. Я тоже стучу сильнее и подпеваю. Колотим изо всех сил, выходим из себя, орем во все горло, стараясь перекричать шум компрессора; Бортлик за своим столом думает, что мы работаем, а мы веселимся.
Бортлик тоже веселится, пересмеиваясь с другим мастером. В общем, всем весело. Но когда я приближусь к нему, относя деталь, Бортлик сразу перестанет смеяться, а если вдруг он подойдет к нам, мы сразу перестаем смеяться. Мы можем смеяться одновременно, но никогда вместе. Смеяться вместе с ним – значит допустить, что между нами есть нечто общее, что мы способны что-то одинаково понимать, чему-то придавать один и тот же смысл. Однако их и наша жизнь наделены прямо противоположным смыслом. Мы смеемся над тем, от чего им страшно. Они смеются тому, что нам ненавистно.
Все эти отчеты, рабочие распоряжения, даже удары – не более чем камуфляж. Вся организация, вся координация труда на заводе прикрывают ту истинную работу, которая здесь осуществляется. Это работа над нами, работа по нашему уничтожению. Случается, что они от нее отвлекаются, дремлют. Но стоит одному из нас упасть от изнеможения возле своего верстака, они сразу просыпаются, мастер сразу подбегает к свалившемуся доходяге и начинает его пинать, чтобы тот поднялся.
Санчасть, что была в углу собора, перевели в блок, расположенный у завода.
Мы заняли койки больных. Товарищи установили в углу маленькую печку. Ее топят углем, который каждый вечер воруют из кучи возле завода. Нас там человек двадцать: французы и итальянцы. Когда возвращаемся вечером с завода, печка уже гудит. Ее растопили те, кого оставили в соборе для хозяйственных работ. Возле печки три скамейки. Торопимся занять местечко, всем не хватает, опоздавшие теснятся сзади и в конце концов облокачиваются на плечи сидящих. С печки не сводят глаз. Почти обжигаются; лицо краснеет, цепенеешь, так и стоял бы целую вечность: вот бы раздеться в тепле, уснуть в тепле, забыть в этом тепле концентрационный лагерь.
Кто-то набрал картошки в бункере. Режут кружками, выкладывают на печку. Когда кружок начинает гореть, его подцепляют ножом. На печку смотрят по-разному, счастливчикам есть чем заняться, надо уследить за картошкой и отправить кружок в рот. Затем жуют. На какое-то время они насытятся куском горячей картошки, на какое-то время займут себя зрелищем дымящегося кружка, который еще не проглочен. Пустые глаза, пустые руки – это не про них.